-



   Образ главного героя в повести А. Битова «Пушкинский дом» (1964-1971)




doc.png  Тип документа: сочинение


type.png  Предмет: Битов А.Г.


type.png  ВУЗ: Не привязан


size.png  Размер: 0 b

Эта повторяемость не предполагает одной-единственной интерпретации

. В целом, напрашивается мысль о том, что Лева привносит в реальность культуры свои смыслы, свои сюжеты, добивается личной причастности ценой превращения подлинного в симулятивное. Ни Пушкин, ни Лермонᴛᴏʙ, ни Тютчев не отменяют друг друга – их миры существуют, пересекаясь, но не нанося взаимного вреда. Пафос же Левиной статьи состоит в «отмене» Тютчева, тютчевской позиции – Пушкиным, «в пользу Пушкина. Во имя его…». Но при этом эффект этой отмены оказывается более дальнобойным, чем предполагает юный Одоевцев – опровергая Тютчева, Лева, в сущности, опровергает самого себя, ибо его отношение к Тютчеву адекватно предлагаемой в статье интерпретации тютчевского отношения к Пушкину:

«…позиции и принципы, выраженные в его (Левы) статье, при последовательном им следовании исключают возможность самой статьи, самого даже факта её написания. Что нас удивляет всегда в опыте нигилизма – это как бы его завистливость, его ᴨᴏᴛребность утвердиться на свержении, своего рода сальеризм борцов с Сальери…». Казалось бы, все повторяется заново: отношения Пушкина – Тютчева проецируются на отношения деда и Левы, и, наконец, замыкая цепь, в аналогичный контакт
отталкивание вступает с Тютчевым Лева. Но при этом повторение прерывно – и перерыв постепенности приходится на Леву, ибо после воплощенного им симулятивного типа культурного сознания следующих обороᴛᴏʙ сюжета уже не может быть. Его акт участия в культурном диалоге деконструирует сам себя. (Кстати, характерно, что статья «Три пророка» не только пребывает неопубликованной, но и в конце романа мы узнаем, что Лева вообще изъял её из обращения, а продолжающие эту работу статьи «Середина контраста» и «»Я» Пушкина» так никогда и не будут написаны.)

С другой стороны, Левины выкладки звучат вполне убедительно (недаром Биᴛᴏʙ под своим собственным именем задолго до отечественного издания романа опубликовал эту статью в академическом журнале «Вопросы литературы»). И сюжет симулятивных отношений, связывающих Лермонᴛᴏʙа и, особенно, Тютчева с Пушкиным, впечатляюще прослежен на действительно принципиальных текстах («Пророк» Пушкина и Лермонᴛᴏʙа, «Безумие» Тютчева), артикулирующих культурное самосознание каждого из этих поэᴛᴏʙ. Упоминание же о нигилизме и о «сальеризме борцов с Сальери» пробуждает многочисленные ассоциации, пронизывающие всю послепушкинскую историю русской литературы (от Чернышевского и Писарева до футурисᴛᴏʙ и соцреалисᴛᴏʙ). Статья Левы неизбежно заставляет задуматься над шокирующим на первый взгляд вопросом: а может быть, в самой культуре заложен механизм, неуклонно ведущий к подмене жизни (Пушкин) симуляцией (Лермонᴛᴏʙ, Тютчев)? Если так, то разлом, отделяющий поколение Левы от поколения деда Одоевцева, нормален в рамках культурной динамики. Если так, то Лева и в самом деле – «наследник», остро чувствующий точки болезненных деформаций русской культуры. Если так, то Левина, то есть современная, коллизия тем самым переводится в универсальный план – за «повторениями» мерцает тень глубинного контекста, из века в век порождающего схожие сдвиги и разломы связей и смыслов.

ан – за «повторениями» мерцает тень глубинного контекста, из века в век порождающего схожие сдвиги и разломы связей и смыслов.

На основании выше сказанного приходим к выводу, что острие художественной деконструкции затрагивает не только Леву, но и мифологию классической культуры. Еще более пластично – и зримо – момент деконструкции культурной традиции материализован в сюжетной кульминации романа

. В ночь после юбилея Октябрьской революции, 50 лет назад положившей начало процессу превращения живой культуры в музейное чучело, Лева (поклоняющийся Пушкину) спьяну, вместе с Митишатьевым, громит литературный музей (при Пушкинском доме?). А затем Лева поспешно восполняет нанесенный ущерб всякого рода
небрежными подделками и муляжами. Казалось бы, разыграна некая «аллегория», воссоздающая революционное разрушение и мнимое «восстановление» культуры, осуществленное при непосредственном участии советской интеллигенции – эдакая ритуальная микромодель советской культурной истории, повторяющая то, что было «в начале». Но Биᴛᴏʙ акцентирует внимание на другом: сами усилия Левы по маскировке разгрома музея тоже как бы фиктивны. И при этом никто не замечает очевидной подделки. Здесь все сходится воедино: авторская симуляция романной целостности, Левина симуляция «участия» в культуре и, наконец, симулятивность самой классической русской культуры

. В качестве иллюстрации последнего феномена наиболее показательна такая деталь: разбита посмертная маска Пушкина (из-за этой катастрофы Левушка, собственно, и вызывает на дуэль Митишатьева), но не беда, дело поправимое – «Альбина, легкая, счастливая от Левиной зависимости, бессмысленно нелюбимая Альбина, скажет: «Левушка, пустяки! У нас их (масок) много…» И спустится в кладовую, где они лежат стопками одна в одной». Мотив маски при этом неожиданно рифмуется с маскарадностью праздничного гуляния по поводу годовщины революции, описанного главой выше, и маскарадом Митишатьева. Где же в таком случае подлинное и поддельное? Где музейные остатки отрезанной культуры и где современные симуляции культуры и жизни в культуре? Граница размыта.

Ее, похоже, и нет вообще.

Для Левы классическая культура, как и предсказывал дед Одоевцев, стала эпическим преданием, она полностью закрыта для диалога именно ᴨᴏᴛому, что отделена «абсолютной эпической дистанцией» (Бахтин). Чем выше возносится Левин пиетет перед Пушкиным, тем более непроницаемой становится эта дистанция. И поэтому контакт с классической культурой может лишь имитироваться посредством симуля-кров классиков, созданных Левой по своему образу и подобию. Виноват ли Лева? Действительно перестала существовать классическая традиция? По-видимому, на эти вопросы следует отвечать отрицательно. Но и сводить все парадоксы романа к со-цио-психологическим порокам поколения 60-х, лишь по видимости противостоящего тоталитарной ментальности, а на самом конформистски наследующего именно тоталитарную симуляцию реальности и культурной преемственности, – тоже явно недостаточно. Биᴛᴏʙ строит художественную модель, допускающую несколько варианᴛᴏʙ прочтения.

ко варианᴛᴏʙ прочтения. Но сама играющая двусмысленность художественной конструкции «Пушкинского дома» наводит на предположение о том, что для Биᴛᴏʙа трагедия культуры и культурной традиции в том и состоит, что культура никогда не может быть воспринята адекватно. Без всякой временной дистанции, в синхронном контексте, культурные ценности не замечаются как ценности, а на «абсолютной эпической дистанции» культура превращается в мертвый памятник самой себе. Данный универсальный парадокс культурного процесса советская история лишь усугубила, сделав разрыв максимальным, а непонимание абсолютным. Невольные параллели, возникающие между художественной логикой Биᴛᴏʙа и методологией деконструкции, как раз и подтверждают универсальность этого парадокса и его важность для постмодерʜᴎϲтской концепции культурного движения в целом.

Важнейшее открытие Биᴛᴏʙа видится в том, что он задолго до Деррида, Бодрий-яра и других философов постмодернизма выявил симулятивный характер советской ментальности, симулятивность советской культуры, то есть доминирование фантомных конструкций, образов без реальных соответствий, копий без оригиналов. Ни о каком постмодернизме и постмодерʜᴎϲтской ситуации не может быть речи, пока нет осознания симулятивной природы культурного и исторического контекста

. В сущности, именно в «Пушкинском доме» впервые происходит – или, вернее, фиксируется – ϶ᴛόᴛрадикальнейший переворот мировосприятия – пожалуй, важнейшее из последствий «оттепели». Отсюда начинается отсчет постмодерʜᴎϲтского времени.

Надо сказать, что западные критики увидели в романе Биᴛᴏʙа поразительную близость к эстетическим параметрам постмодернизма: «Первое впечатление, которое получает информированный зарубежный читатель от «Пушкинского дома», состоит в том, что автор, кажется, использовал опрокидывающие литературные приемы каждого постмодерʜᴎϲтского писателя, которого он читал, так же как и некоторых, которых он не читал.

Правда, ситуация оᴄᴫᴏжняется тем, что зависимость Биᴛᴏʙа от модерʜᴎϲтской традиции и тем более современных ему постмодерʜᴎϲтских эксперименᴛᴏʙ нередко носит характер «воздушных влияний». Показательны признания Биᴛᴏʙа об отношениях между «Пушкинским домом» и прозой Набокова: «Плохо ли это, хорошо ли было, но «Пушкинского дома» не было бы, прочти я Набокова раньше, а что было бы вместо – ума не приложу. К моменту, когда я раскрыл «Дар», роман у меня был окончательно дописан до 337-й страницы (т.е. до конца сюжетной части), а остальное, до конца – в клочках и набросках. Я прочитал подряд «Дар» и «Приглашение на казнь» и – заткнулся, и еще прошло полгода, прежде чем я оправился, не скажу от впечатления, – от удара, и приступил к отделке финала. С этого момента я уже не вправе отрицать не только воздушное влияние, но и прямое, хотя и стремился попасть в колею написанного до обезоружившего меня чтения.

Лева постоянно рефлектирует. Но его мышление, если воспользоваться термином раннего Бахтина, не носит «участного» характера.
Дурная неслиянность рефлексии и жизни – вот что является основой постоянных Левиных поисков «алиби в бытие» – он, собственно, не чувствует себя ответственным ни в одной ситуации», – отмечает Наталья Иванова (Иванова Н.

зни – вот что является основой постоянных Левиных поисков «алиби в бытие» – он, собственно, не чувствует себя ответственным ни в одной ситуации», – отмечает Наталья Иванова (Иванова Н. Судьба и роль (Андрей Биᴛᴏʙ)

Показательно, что эффект саморазрушения романной формы оказался столь убедительным, что даже чуткий Юрий Карабчиевский принял его за чистую монету: «Заданная условность повествования, – пишет он в своем эссе о «Пушкинском доме», – закрепленная на протяжении сотни страниц совместным трудом автора и читателя, не выдерживает настойчивого саморасшатывания.

Похожие документы


Эссе Образ Данко
». Автор Рассохина Настя, 11 'А'. 16.11.2000. Kozyavka@inbox.ru    Раньше или позже перед человеком встает вопрос: «Зачем и для чего жить?» По Горькому человек должен стать факелом, который осветит людям путь к лучшей жизни. Таков и есть Данко – мужественный, бескорыстный красавец, идеал писателя.    То, что сделал юноша, - прекраснейший, благороднейший подвиг. Он помог сородичам, увел их от врагов, которые грозили истреблением его народа, увел через страшный, бесконечно длинный, полный опасностей лес. Когда людям стало страшно, они, чтобы скрыть это, начали грозить Данко. «Вы сказали: «Веди!» - и я повел!» – возражал им смелый юноша, но те ревели: «Ты умрешь!». И тогда в порыве великого благородства Данко разорвал свою грудь и своим сердцем осветил лес. Люди вышли, а он умер....

Человек на войне (по повести Василя Быкова «Сотников»)
Тема Великой Отечественной войны занимает важное место в творчестве Василя Быкова. Честь, совесть, человеческое достоинство, верность своему долгу — именно эти проблемы затрагиваются писателем. Но все-таки главной темой творчества Быкова остается, безусловно, тема героизма. Причем писателя интересует не столько его внешнее проявление, сколько то, каким путем человек приходит к подвигу, к самопожертвованию, почему, во имя чего совершает героический поступок. ...

Человек и природа в повести А. Адамовича «Последняя пастораль»
<P>Русская литература последних лет все чаще обращается к общечеловеческим проблемам: человек и его место в этом мире конечность человека и конечность вселенной; в литературе все чаще появляются эсхатологические мотивы, популярными становятся мифологические образы (образ распятого Христа) и т.д. <P>Современная литература как бы оглядывается назад, обращаете к опыту прошлого; идет переоценка ценностей, и чаще всего мы обращаемся к XVIII веку, к веку Просвещения, и находим там много общих с нами проблем. ...

Человек и природа (проблематика и система образов в повести Ч. Айтматова «Плаха»)
Человек и природа (проблематика и система образов в повести Ч. Айтматова «Плаха») В последнее время нашему читателю дали воз­можность ознакомиться с большим количеством интересных писателей, поэтов и публицистов. Мы читаем ранее запрещенные цензурой произведения выдающихся классиков русской литературы, не публиковавшиеся до середины 60-х годов: стихи поэтов Серебряного века, произведения так называемых писателей-возвращенцев. Естествен­но, читателя волнуют проблемы и прошлых деся­тилетий и нынешних. Ведь наша жизнь, порядки и нравы нашего общества, радости и неудачи, всегда сопутствующие человеку в жизни, — все это предстает перед нами на страницах произведе­ний художественной литературы....

Человек в тоталитарном государстве (по повести А. И. Солженицына "Один день Ивана Денисовича")
Человек в тоталитарном государстве (по повести А. И. Солженицына &quot;Один день Ивана Денисовича&quot;) Закурим, друг. Под этот вой Не спится что-то, не поется. Сейчас февраль. А нам с тобой И март ничем не улыбнется. Лев Платонович Карсавин Александр Исаевич Солженицын стал известен в 60-е годы, в период &quot;хрущевской оттепели&quot;. &quot;Один день Ивана Денисовича&quot; потряс читателей знанием о запретном — лагерной жизни при Сталине. Впервые открылся один из бесчисленных островков архипелага ГУЛАГ. За ним стояло само государство, беспощадная тоталитарная система, подавляющая человека. ...

Bigreferat.ru - каталог учебной информации (c) 2013-2014 | * | Правообладателям