-



   Ахматова А.А. вариант 7




doc.png  Тип документа: биографии


type.png  Предмет: Ахматова А.А.


type.png  ВУЗ: Не привязан


size.png  Размер: 0 b

    Горенко Анна Андреевна (Ахмаᴛᴏʙа)    23.06.1889 — 05.03.1966    биография    Родилась в Одессе. Отец Андрей Антонович Горенко был инженером-механиком флота; в 1890 г. семья поселилась в Царском Селе

. В столичном Морском Ведомстве и учебных заведениях отец занимал различные адмиʜᴎϲтративные и преподавательские должности

. В семье было шестеро детей. Отец вскоре ушел из семьи. К ранним поэтическим занятиям своей дочери относился весьма скептически и раздраженно. По этой причине первая публикация («На руке его много блестящих колец...») в издававшемся Н. Гумилевым в Париже журнале «Сириус» появилась под инициалами «А. Г.». Затем она придумала себе псевдоним, выбрав фамилию своей прабабки, ведшей род от татарского хана Ахмата.

Впоследствии Ахмаᴛᴏʙа рассказывала: «Только семнадцатилетняя шальная девчонка могла выбрать татарскую фамилию для русской поэтессы… Мне ᴨᴏᴛому пришло на ум взять себе псевдоним, что папа, узнав о моих стихах, сказал: „Не срами мое имя“.—»И не надо мне твоего имени!"— сказала я...".     В отличие от отца мать Ахмаᴛᴏʙой была неизменно чуткой, внимательной к занятиям дочери. Поэтический талант шел, по-видимому, именно от нее

. В родне матери были люди, причастные к литературе. Текст с сайта Биг Реферат РУ Например, ныне забытая, а когда-то известная Анна Бунина (1794—1829) (названная Ахмаᴛᴏʙой «первой русской поэтессой») приходилась теткой отцу матери Эразму Ивановичу Стогову, оставившему «Записки», опубликованные в свое время в «Русской старине».     В Царском Селе Ахмаᴛᴏʙа училась в Мариинской гимназии, а лето обычно проводила вместе с семьей под Севастополем. Впечатления от Причерноморья впоследствии отразились в различных произведениях, в т. ч. в её первой поэме «У самого моря» (1914). Духовной и поэтической родиной оставалось до конца жизни Царское Село, неотрывное от имени Пушкина. Стихи начала писать рано и в девические годы написала их около двухсот; отдельные стихи, дошедшие до нашего времени, относятся к 1904—1905 гг

. В 1903 г. Ахмаᴛᴏʙа познакомилась с Н. Гумилевым — он был старше её на три года и тоже учился в Царскосельской гимназии. (Они поженились в 1910 г.) После развода родителей Ахмаᴛᴏʙа вместе с матерью переезжает в Евпаторию — ей грозил туберкулез, бывший бичом семьи. Гимназический курс она проходила на дому. Но уже в 1906—1907 гг., несколько оправившись, стала учиться в выпускном классе Фундуклеевской гимназии в Киеве, а в 1908—1910 гг. на юридеском отделении Высших женских курсов. Все это время не переставала писать стихи. Судя по немногим из них сохранившимся, а кроме того по высказываниям самой Ахмаᴛᴏʙой, на нее оказывали тогда заметное влияние В. Брюсов, А. Блок, несколько позднее М. Кузмин, а кроме того французские символисты и «проклятые» (П. Верлен, Ш. Бодлер и др.), из прозаиков К. Гамсун. Весной 1910 г. Ахмаᴛᴏʙа вместе с Н. Гумилевым уезжает в Париж. Там произошло её знакомство с А. Модильяни, запечатлевшим облик двадцатилетней Ахмаᴛᴏʙой в карандашном портрете. После первой публикации в «Сириусе» Ахмаᴛᴏʙа печаталась во «Всеобщем журнале», журнале «Gaudeamus», а кроме того в «Аполлоне». Последняя публикация вызвала сочувственный отклик В. Брюсова. Стихи же в «Аполлоне» вызвали пародию В. П. Буренина

. В том же году состоялось и первое публичное выступление Ахмаᴛᴏʙой с чтением своих стихов в Обществе ревнителей художественного слова. Получила она и одобрение своей поэтической работы от Н. Гумилева, до того относившегося к стихотворным опытам своей невесты и жены с некоторой сдержанностью и осторожностью. Каждое лето, вплоть до 1917 г., Ахмаᴛᴏʙа проводила в имении своей свекрови Слепнево (Тверская губерния), которое сыграло в её творчестве значительную роль.Земля этого края дала ей возможность прочувствовать и познать ᴨᴏᴛаенную красоту русского национального пейзажа, а близость к крестьянской жизни обогатила знанием народных обычаев и языка

. В ахмаᴛᴏʙском творчестве Слепнево занимает наряду с Царским Селом, Петербургом, Москвой и Причерноморьем особое и безусловно важное место

. В том же 1911 г. Ахмаᴛᴏʙа была введена в состав организованного Н. Гумилевым «Цеха поэᴛᴏʙ», где исполняла обязанности секретаря

. В 1912 г. «Цех поэᴛᴏʙ» сформировал внутри себя группу акмеисᴛᴏʙ, которая провозгласила в своих манифестах и статьях опору на реалистическую конкретность, начав тем самым творческую полемику с символистами. Появившаяся в 1912 г. первая книга Ахмаᴛᴏʙой «Вечер» не только отвечала требованиям, сформулированным вождями акмеизма Н. Гумилевым и С. Городецким, но в какой-то степени и сама послужила художественным обоснованием для акмеистических деклараций. Книге предпослал предисловие М. Кузмин, отметивший характерные для ахмаᴛᴏʙской поэзии черты: острую восприимчивость, приятие мира в его живой, солнечной плоти и — одновременно — внутреннюю трагедийность сознания. Он также подметил в художественном мире Ахмаᴛᴏʙой и связь конкретных предмеᴛᴏʙ, вещей, «осколков жизни» с «переживаемыми минутами». Сама Ахмаᴛᴏʙа эти особенности своей поэтики связывала с воздействием на нее И. Анненского, которого она называла «учителем» и чей «Кипарисовый ларец» был для нее в те годы настольной книгой. Акмеистическая эстетика, верность которой Ахмаᴛᴏʙой подчеркивала и в поздние свои годы, противостояла символизму. Поэтесса писала:     «Наш бунт против символизма совершенно правомерен, ᴨᴏᴛому что мы чувствовали себя людьми 20 века и не хотели оставаться в предыдущем...» В 1912—1913 гг. она выступала с чтением стихов в кабаре «Бродячая собака», во Всероссийском литературном обществе, на Высших женских (Бестужевских) курсах, в Тенишевском училище, в здании Городской думы и имела исключительно большой успех. 18 сентября 1912 г. у Ахмаᴛᴏʙой и Н. Гумилева родился сын Лев (будущий историк и географ, автор одного из крупнейших достижений XX в.— этнологической теории). Слава Ахмаᴛᴏʙой после появления «Вечера», а затем «Четок» оказалась головокружительной — на какое-то время она явно закрыла собою многих своих современников-поэᴛᴏʙ. О «Четках» (1914) высоко отзывались М. Цветаева («Анне Ахмаᴛᴏʙой»), В. Маяковский, Б. Пастернак. Ее называли «русской Сафо», она сделалась излюбленной моделью для художников, стихотворные посвящения составили антологию «Образ Ахмаᴛᴏʙой» (Л., 1925), куда вошли произведения А. Блока, Н. Гумилева, О. Мандельштама, М. Лозинского, В. Шилейко, В. Комаровского, Н. Недоброво, В. Пяста, Б. Садовского.     И критика, и поэты, и читатели отмечали «загадочность» её лирики; при всем том, что стихи казались страничками писем или оборванными дневниковыми записями, крайнее немногословие, скупость речи оставляли впечатление немоты или перехвата голоса. Перед читателями 1910-х гг. возник художник большой и своеобразной силы. Ахмаᴛᴏʙа в своих стихах, как и в жизни, была очень женственна, но в нежности её поэтического слова выявлялась властность и энергия. Ее лирика, внешне непохожая ни на чью из современников и ни на чью из предшественников, была однако достаточно глубоко укоренена в русской классике. Лирическая тема у Ахмаᴛᴏʙой была шире и многозначнее обозначенных конкретных ситуаций

. В стихи Ахмаᴛᴏʙой входила эпоха.     После революции Ахмаᴛᴏʙа издала сборник «Подорожник» (1921), «Anno Domini MCMXXI» (1921)

. В отличие от многих своих друзей и знакомых она не эмигрировала. Знаменитой стала её поэтическая инвектива «Мне голос был. Он звал утешно...» (1917), подтвержденная через пять лет стихотворением такого же смысла: «Не с теми я, кто бросил землю...» (1922). Часть эмиграции отнеслась к этим стихам с большим раздражением. Но и в своей стᴘẚʜᴇ Ахмаᴛᴏʙа после революции не находила должного понимания — в глазах многих она оставалась поэтом старой России, «обломком империи». Эта версия преследовала Ахмаᴛᴏʙу всю жизнь — вплоть до печально известного Постановления ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» (1946). На протяжении последних четырех десятилетий она стала много заниматься пушкинской эпохой, в том числе и архитектурой Петербурга; зарождается её исследовательский интерес к Пушкину и работы Ахмаᴛᴏʙой в этой области: «Последняя сказка Пушкина», «Сказка о золотом петушке», «Адольф» Бенжамена Констана в творчестве Пушкина", "„Каменный гость" Пушкина", «Гибель Пушкина», «Александрина», «Пушкин и Невское взморье» и другие были высоко оценены авторитетными учеными-пушкиʜᴎϲтами.     1930-е гг. были в жизни Ахмаᴛᴏʙой временем тяжелейших испытаний. Предвоенные стихи (1924—1940), собранные в «Тростнике» и «Седьмой книге» (сборники подготавливались поэтессой, но отдельно изданы не были), свидетельствуют о расширении диапазона её лирики. Трагедийность вбирает в себя беды и страдания миллионов людей, ставших жертвами террора и насилия в её собственной стᴘẚʜᴇ. Репрессии коснулись и её семьи — был аресᴛᴏʙан и сослан сын. Народная трагедия, ставшая и её личной бедой, давала новые силы ахмаᴛᴏʙской Музе

. В 1940 г. А. пишет поэму-плач «Путем всея земли» (начата в марте 1940, впервые опубликована целиком в 1965). Эта поэма—с образом похоронных саней в центре, с ожиданием смерти, с колокольным звоном Китежа — непосредственно примыкает к «Реквиему», создававшемуся на протяжении всех 30-х годов. «Реквием» выразил великую народную трагедию; по своей поэтической форме он близок к народному причету. «Сотканный» из простых слов, «подслушанных», как пишет Ахмаᴛᴏʙа, в тюремных очередях, он с ᴨᴏᴛрясающей поэтической и гражданской силой передал и время и душу народа. «Реквием» не был известен ни в 1930-е гг., ни много позже (опубликован в 1987), как, впрочем, не были известны сопутствовавшие ему «Черепки» и многие другие произведения поэтессы.     В годы Великой Отечественной войны, эвакуировавшись из осажденного Ленинграда в начале блокады, Ахмаᴛᴏʙа интенсивно трудился а. Широко известными стали её патриотические стихи «Клятва» (1941), «Мужество» (1942):     Час мужества пробил на наших часах,     И мужество нас не покинет.     Все военные годы и позже, вплоть до 1964 г., шла работа над «Поэмой без героя», которая стала центральным произведением в её творчестве. Это широкое полотно эпико-лирического плана, где Ахмаᴛᴏʙа воссоздает эпоху «кануна», возвращаясь памятью в 1913 г. Возникает предвоенный Петербург с характерными приметами того времени; появляются, наравне с автором, фигуры Блока, Шаляпина, О. Глебовой-Судейкиной (в образе Путаницы-Психеи, бывшей одной из её театральных ролей), Маяковского. Ахмаᴛᴏʙа судит эпоху, «пряную» и «гибельную», грешную и блестящую, а заодно и себя. Поэма широка по размаху времени — в её эпилоге возникает мотив воюющей с фашизмом России; она многопланова и многослойна, исключительно ᴄᴫᴏжна по своей композиции и подчас зашифрованной образности

. В 1946 г. известное постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» снова лишило Ахмаᴛᴏʙу возможности печататься, но поэтическая работа, по её словам, все же никогда не прерывалась. Информация с сайта Бигреферат.ру / bigreferat.ru Постепенно происходило, хотя и медленно, возвращение на печатные страницы

. В 1964 г. ей была вручена в Италии премия «Этна Таормина», а в 1965 г. присуждена в Оксфорде почетная докторская степень. Последней книгой Ахмаᴛᴏʙой оказался сборник «Бег времени» (1965), ставший главным поэтическим событием того года и открывший многим читателям весь огромный творческий путь лирика — от «Вечера» до «Комаровских набросков» (1961).     Ахмаᴛᴏʙа умерла в поселке Домодедово, под Москвой; похоронена в поселке Комарово в 50 км от Петербурга.

Похожие документы


Ахматова А.А. вариант 7
...

Ахматова А.А. вариант 6
...

Ахматова А.А. вариант 5
    Ахматова в ранние годы     В автобиографии, озаглавленной «Коротко о себе», Анна Ахматова писала: «Я родилась 11(23) июня 1889 года под Одессой (Большой Фонтан). Мой отец был в то время отставной инженер-механик флота. Годовалым ребенком я была перевезена на север — в Царское Село. Там я прожила до шестнадцати лет. Мои первые воспоминания-царско-сельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром, где скакали маленькие пестрые лошадки, старый вокзал и нечто другое, что вошло впоследствии в „Царско-сельскую оду“. Каждое лето я проводила под Севастополем, на берегу Стрелецкой бухты, и там подружилась с морем. Самое сильное впечатление этих лет-древний Херсонес, около которого мы жили. Читать я училась по азбуке Льва Толстого. В пять лет, слушая, как учительница занималась со старшими детьми, я тоже начала говорить по-французски. Первое стихотворение я написала, когда мне было одиннадцать лет. Стихи начались для меня не с Пушкина и Лермонтова, а с Державина (»На рождение порфирородного отрока") и Некрасова («Мороз Красный нос»). Эти вещи знала наизусть моя мама. Училась я в Царско-сельской женской гимназии...". Семья была большая: мать Инна Эразмовна (1852- 1930), отец Андрей Антонович (1848-1915), сестры Ирина (1888-1892), Инна (1883-1905), Ия (1894-1922), братья Андрей (1886-1920) и Виктор (1896-1976). Наиболее близка детям была мать-натура, по-видимому, впечатлительная, знавшая. литературу, любившая стихи. Впоследствии Анна Ахматова в одной из «Северных элегий» посвятит ей проникновенные строки:     … женщина с прозрачными глазами     (Такой глубокой синевы, что море     Нельзя не вспомнить, поглядевши в них),     С редчайшим именем и белой ручкой,     И добротой, которую в наследство     Я от нее как будто получила,     Ненужный дар моей жестокой жизни…     Северные элегии     В родне матери были люди, причастные к литературе. Например, ныне забытая, а когда-то известная Анна Бунина (1794-1829), названная Анной Ахматовой «первой русской поэтессой», приходилась теткой отцу матери, Эразму Ивановичу Стогову, оставившему небезынтересные «Записки», опубликованные в свое время в «Русской старине» (1883.-№№1-8).     Инна Эразмовна, мать Анны Ахматовой, вела свой род по женской линии от татарского хана Ахмата.     «Моего предка хана Ахмата,-писала Анна Ахматова, — убил ночью в его шатре подкупленный русский убийца, и этим, как повествует Карамзин, кончилось на Руси монгольское иго. В этот день, как в память о счастливом событии, из Сретенского монастыря в Москве шел крестный ход. Этот Ахмат, как известно, был чингизидом.     Одна из княжон Ахматовых-Прасковья Егоровна- в XVIII веке вышла замуж за богатого и знатного сибирского помещика Мотовилова. Егор Мотовилов был моим прадедом. Его дочь Анна Егоровна-моя бабушка. Она умерла, когда моей маме было 9 лет, и в честь ее меня назвали Анной...»     Следует еще упомянуть, что мать Анны Ахматовой в молодости была каким-то образом причастна к деятельности «Народной воли».     Об отце, по-видимому, всегда несколько отдаленном от семьи и мало занимавшемся детьми, Ахматова почти ничего не написала, кроме горьких слов о развале семейного очага после его ухода. «В 1905 году мои родители расстались, и мама с детьми уехала на юг. Мы целый год прожили в Евпатории, где я дома проходила курс предпоследнего класса гимназии, тосковала по Царскому Селу и писала великое множество беспомощных стихов...»     О быте семьи известно очень мало-по-видимому, он мало чем отличался от образа жизни более или менее обеспеченных семей Царского Села. Довольно подробно Ахматова описала лишь свою комнату в старом Царскосельском доме, стоявшем на углу Широкой улицы и Безымянного -переулка: "… окно на Безымянный переулок… который зимой был занесен глубоким снегом, а летом пышно зарастал сорняками-репейниками, роскошной крапивой и великанами-лопухами… Кровать, столик для приготовления уроков, этажерка для книг. Свеча в медном подсвечнике (электричества еще не было). В углу-икона. Никакой попытки скрасить суровость, обстановки- безд, выш, откр ..."     В Царском Селе, писала она дальше, «делала все, что полагалось в то время благовоспитанной барышне. Умела сложить по форме руки, сделать реверанс, учтиво и коротко ответить по-французски на вопрос старой дамы, говела на Страстной в гимназической церкви. Изредка отец… брал с собой в оперу (в гимназическом платье) в Мариинский театр (ложа). Бывала в Эрмитаже, в Музее Александра III''. Весной и осенью в Павловске на музыке- Вокзал… Музеи и картинные выставки… Зимой часто на катке в парке...»     Когда отец узнал, что дочь пишет стихи, он выразил неудовольствие, назвав ее почему-то «декадентской поэтессой». По сохранившимся в памяти отца представлениям, заниматься дворянской дочери стихами, а уж тем более их печатать совершенно недозволительно. «Я была овца без пастуха,-вспоминала Ахматова в разговоре с Лидией Чуковской.-И только семнадцатилетняя шальная девчонка могла выбрать татарскую фамилию для русской поэтессы… Мне потому пришло на ум взять себе. псевдоним, что папа, узнав о моих стихах, сказал: „Не срами мое имя“.-И не надо мне твоего имени!-сказала я...»     Время детства Анны Ахматовой пришлось на самый конец XIX века. Впоследствии она чуть наивно гордилась тем, что ей довелось застать краешек столетия, в котором жил Пушкин.     Когда по улицам Царского Села двигалась порой пышная похоронная процессия и за гробом шли какие-то важные старики и старухи, это, как она позднее написала, всегда были похороны «младших современников Пушкина», а значит, и прощание с XIX веком. Конечно, такие мысли не приходили тогда в голову, маленькой девочке, с любопытством и страхом взиравшей на маскированных лошадей, на светильники, которые держали сопровождавшие катафалк, но что-то связанное именно с прощанием и уходом навсегда осталось в ее памяти, когда она думала о своих первых царско-сельских впечатлениях.     Через много лет Ахматова не раз-и в стихах, и в прозе-вернется к Царскому Селу. Оно, по ее словам, то же, что Витебск для Шагала — исток жизни и вдохновения.     Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли,     Чтобы в строчке стиха серебриться свежее в стократ.     Одичалые розы пурпурным шиповником стали,     А лицейские гимны все так же заздравно звучат.     Полстолетья прошло… Щедро взыскана дивной судьбою,     Я в беспамятстве дней забывала теченье годов, —     И туда не вернусь! Но возьму и за Лету с собою     Очертанья живые моих царско-сельских садов.     Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли…     В Царском Селе она любила не только огромные влажные парки, статуи античных богов и героев, дворцы, Камелонову галерею, пушкинский Лицей, но знала, отчетливо помнила и стереоскопически выпукло воспроизвела через много лет его «изнанку»: казармы, мещанские домики, серые заборы, пыльные окраинные улочки…     … Там солдатская шутка     Льется, желчь не тая…     Полосатая будка     И махорки струя.     Драли песнями глотку     И клялись попадьей,     Пили допоздна водку,     Заедали кутьей.     Ворон криком прославил     Этот призрачный мир…     А на розвальнях правил     Великан-кирасир.     Царско-сельская ода.    Но божеством Царского Села, его.солнцем был для юной гимназистки Ани Горенко, конечно, Пушкин. Их сближало тогда даже сходство возраста: он-лицеист, она — гимназистка, и ей казалось, что его тень мелькает на дальних дорожках парка.     Когда-то Гете советовал: если хочешь понять душу поэта, поезжай в его страну. Он имел в виду родину как страну детства. Ведь детство и юность чаще всего действительно определяют голос просыпающейся Музы.     Но в стране детства и юности Анны Ахматовой-параллельно и одновременно с Царским Селом-были и другие места, значившие для ее поэтического сознания очень много.     В одной из автобиографических заметок она писала, что Царское Село, где проходил гимназический учебный год, то есть осень, зима и весна, чередовалось у нее со сказочными.летними месяцами на юге-«у самого синего моря», главным образом вблизи Стрелецкой бухты у Севастополя. А 1905 год полностью прошел в Евпатории; гимназический курс в ту зиму осваивала на дому-из-за болезни: обострился туберкулез, этот бич всей семьи. Зато любимое море шумело все время рядом, оно успокаивало, лечило и вдохновляло. Она тогда особенно близко узнала и полюбила античный Херсонес, его белые руины, словно остановившие бег времени. Там на горячих камнях быстро скользили ящерицы и свивались в красивые кольца маленькие тонкие змейки. Эти камни когда-то видели, возможно, ^Одиссея и его спутников, а Черное море выплескивало волны с той же мерностью гекзаметра, что и Средиземное, подсказав-. шее этот великий размер слепому Гомеру.     Дыхание вечности, исходившее от горячих камней и столь же вечного, нерушимого неба, касалось щек и рождало мысли, эхо которых будет отдаваться в ее творчестве долгие годы — вплоть до старости. Херсонес и Черное море странным образом не отрицали и даже не затмевали Царского Села — ведь дух Пушкина был и здесь, а его «античная» лирика, анакреонтика тоже приходили на ум, как что-то странно неотрывное от этих мест.     Она научилась плавать и плавала так хорошо, словно морская стихия была для нее родной.     Мне больше ног моих не надо,     Пусть превратятся в рыбий хвост!     Плыву, и радостна прохлада,     Белеет тускло дальний мост…     … Смотри, как глубоко ныряю,     Держусь за водоросль рукой,     Ничьих я слов не повторяю     И не пленюсь ничьей тоской…     Мне больше ног моих не надо…     Если перечитать ее ранние стихи, в том числе и те, что собраны в первой книге «Вечер», считающейся насквозь петербургской, то мы невольно удивимся, как много в них южных, морских реминисценций. Можно сказать, что внутренним слухом благодарной памяти она на протяжении всей своей долгой жизни постоянно улавливала никогда полностью не замиравшее для нее эхо Черного моря. В своей первой поэме-«У самого моря», написанной в 1914 году в усадьбе Слепнево (Тверская губ.), она воссоздала поэтическую атмосферу Причерноморья, соединив ее со сказкой о любви:     Бухты изрезали низкий берег,     Все паруса убежали в море,     А я сушила соленую косу     За версту от земли на плоском камне.     Ко мне приплывала зеленая рыба,     Ко мне прилетала белая чайка,     А я была дерзкой, злой и веселой     И вовсе не знала, что это — счастье.     В песок зарывала желтое платье,.     Чтоб ветер не сдул, не унес бродяга,     И уплывала далеко в море,     На темных, теплых волнах лежала.     Когда возвращалась, маяк с востока     Уже сиял переменным светом,     И мне монах у ворот Херсонеса Говорил:     Что ты бродишь ночью?     … Я с рыбаками дружбу водила.     Под опрокинутой лодкой часто     Во время ливня с ними сидела,     Про море слушала, запоминала,     Каждому слову тайно веря.     И очень ко мне рыбаки привыкли     . Если меня на пристани нету,     Старший за мною слал девчонку,     И та кричала: «Наши вернулись!     Нынче мы камбалу жарить будем»…     Обожженная солнцем, ставшая черной, с выгоревшей косой, царско-сельская гимназистка с наслаждением сбрасывала с себя манерные условности Царского Села, все эти реверансы, чинность, благовоспитанность, став, как она сама себя назвала в поэме, «приморской девчонкой». Юг, подаривший ей ощущение воли, свободы, странным образом перемешанное с чувством вечности и кратковременности человеческой жизни, действительно никогда не уходил из ее поэтической памяти. Даже в «Реквиеме»-поэме о страшных годах репрессий в Ленинграде-она вспомнила о нем с присущим ей мужеством и печалью. В поэтической топонимике Ахматовой занял свое место и Киев, где она училось в последнем классе Фундуклеевской гимназии, где в 1910 году вышла замуж за Николая Гумилева, где написала великое множество стихов и окончательно-что очень важно!-почувствовала себя поэтом. Правда, Ахматова как-то сказала, что не любила Киева, но если говорить объективно и точно, она, скорее всего, не любила свое тогдашнее бытовое окружение — постоянный контроль со стороны взрослых (и это после херсонесской вольницы!), мещанский семейный уклад. И все же Киев навсегда остался в ее творческом наследии прекрасным и стихами:     Древний город словно вымер,     Странен мой приезд.     Над рекой своей Владимир     Поднял черный крест.     Липы шумные и вязы     По садам темны,     Звезд иглистые алмаза     К богу взнесены.     Путь мой жертвенный и славный     Здесь окончу я.     И со мной лишь ты, мне равный,     Да любовь моя.     Древний город словно вымер…     И все же главнейшее и даже определяющее место в жизни, творчестве и судьбе Ахматовой занял, конечно, Петербург. Не случайно Ахматову называли истинной петербуржанкой — представительницей именно петербургской школы. Петербург стал ее подлинной духовной, родиной. Ахматовская поэзия, строгая и классически соразмерная, во многом глубоки родственна самому обличу города-торжественным разворотам его.улиц и площадей, плавной симметрии знаменитых набережных, окаймленных золотой каллиграфией фонарей, мраморным и гранитным дворцам, его- бесчисленным львам, крылатым грифонам, египетским сфинксам, античным атлантам, колоннадам, соборам, морским рострам и блистающим шпилям. Петербургский архитектурный стиль, ярко отразившийся в облике всего русского искусства, не только в архитектуре, но и в словесности, зримо выявился в поэзии Ахматовой: он, можно сказать, предопределил ее духовно-поэтический мир, то есть образность, метрику, мелодику, акустику и многое-многое другое. «Город славы и беды»-так называла она Петербург, а затем и Ленинград, и оба эти слова вполне приложимы к автору «Вечера», «Реквиема» и «Поэмы без героя». Уже первые читатели ахматовских книг, хотя и любили называть ее русской Сафо, всегда говорили, что она являет собой как бы классический тип петербуржанки, что ее поэзия неотделима ни от Летнего сада, ни от Марсова поля, ни от Невского взморья, ни, конечно же, от белых ночей, воспетых Пушкиным и Достоевским. Родство, духовное и кровное, между ахматовским стихом и городом усугублялось свойственным только Ленинграду сочетанием нежности и твердости, водно-воздушного мерцания и каменно-чугунной материальности. Прославленные белые ночи превращают ленинградские «каменные громады» в полупризрачные, словно блекло намеченные на холсте странные декорации. В такие часы город, кажется, снится самому себе. Огромный и плоский людской архипелаг, едва возвышающийся над водой и лишь слегка прикрепленный неверными якорями к своим не считанным островам, словно вот-вот поднимет паруса петровских туманов, чтобы отплыть     По Неве иль против теченья.     -Только прочь…     Поэма без героя     Не случайно так часто Ахматова любила подходить в своих стихах к самому краю сна или яви, чтобы прислушаться к давно отзвучавшим шагам и наедине с собой и словом внять тому безмолвию, когда     Только зеркало зеркалу снится,     -Тишина тишину сторожит…     Поэма без героя     Однако стих Ахматовой, как мы неоднократно увидим, все же никогда не соскальзывал ни в невнятицу, ни в бред, ни в ирреальность, достаточно «модные» в поэзии первых десятилетий нашего столетия. Ахматова, как и Блок, обладала точным и реалистичным.зрением и потому постоянно испытывала потребность ощутить в зыбкой мерцательности окружавшей ее атмосферы нечто все же вполне твердое и надежное. Лирика Ахматовой чуть ли не с самого начала заключила в себе оба лика города; его волшебство и-каменность, туманную импрессионистичную размытость и- безупречную рассчитанность всех пропорций и объемов. В ее стихах они непостижимым образом сливались, зеркально перемежаясь и таинственно пропадая друг в друге. «Петербург,-писала она,-я начинаю помнить очень рано-в девяностых годах. Это в сущности Петербург Достоевского. Это Петербург дотрамвайный, лошадиный, коночный, грохочущий и скрежещущий,.лодочный, завешанный с ног до головы вывесками, которые безжалостно скрывали архитектуру домов. Воспринимался он особенно свежо и остро после тихого и благоуханного Царского Села. Внутри Гостиного двора тучи голубей, в угловых нишах галерей большие иконы в золоченых окладах и неугасимые лампады. Нева-в судах. Много иностранной. речи на улицах. В окраске домов очень много красного (как Зимний), багрового, розового и совсем не было этих бежевых и серых колеров, которые теперь так уныло сливаются с морозным паром иди ленинградскими сумерками… Дымки над крышами. Петербургские голландские печи… Петербургские пожары в сильные морозы. Барабанный бой, так всегда напоминающий казнь. Санки с размаху. о тумбу на горбатых мостах, которые теперь почти лишены своей горбатости. Последняя ветка на островах всегда напоминала мне японские гравюры. Лошадиная обмерзшая в сосульках морда почти у вас на плече. Зато какой был запах мокрой кожи в извозчичьей пролетке с поднятым верхом во время дождя. Я почти что все „Четки“ сочинила в этой обстановке, а дома только записывала уже готовые стихи...» Как видим, художническая память Ахматовой была на редкость острой. Характерно, что она видела и запоминала. и переносила в стих все многоразличные приметы окружающей жизни. Поэзия и проза великого города были нераздельны в ее стихах. Ахматовские стихи, «где каждый шаг-секрет», где «пропасти.налево и направо», в которых ирреальность, туман и зазеркалье сочетались с абсолютной психологической и даже бытовой, вплоть до интерьера,. достоверностью, заставляли говорить о «загадке Ахматовой». Какое-то время даже казалось, что так, как она, вообще не писал никто.и никогда. Лишь постепенно увидели, что лирика Ахматовой имеет глубокие и широко разветвленные корни, уходящие не только в русскую классическую поэзию, но и в- психологическую прозу Гоголя и Толстого, а также активно захватывает целые пласты общемировой словесной культуры. Поэзия Анны Ахматовой возникла в лоне так называемого «Серебряного века», — так стали со временем называть первые десятилетия XX века, оставив высокий титул «золотого века» для классического XIX столетия. Эта эпоха в нашей официальной литературной науке долгие десятилетия почти игнорировалась, как время реакции и декадентства, будто бы почти ничего не давшая русскому искусству. На самом деле 10-е годы были на редкость богатыми во всех областях художественного творчества-в литературе, живописи, балете, музыке… Ахматова в заметке «1910-е годы» писала: «10-й год-год кризиса символизма, смерти Льва Толстого и Комиссаржевской. 1911-год Китайской революции, изменившей лицо Азии, и год блоковских записных книжек, полных предчувствий… -Кто-то недавно сказал при мне: „10-е годы-самое бесцветное время“. Так, вероятно, надо теперь говорить, но я все же ответила: „Кроме всего прочего, это время Стравинского и Блока, Анны Павловой и Скрябина, Ростовцева и Шаляпина, Мейерхольда и Дягилева“… Ахматова в 10-е годы, когда публиковались (с 1907 года) ее первые стихи и вышла первая книга (»Вечер",.1912), оказалась рядом не только с автором «Соловьиного сада», навсегда оставшимся для нее богом, но и с целым сонмом крупных и ярких поэтических миров-с Брюсовым, Бальмонтом, Белым, Сологубом, Вяч. Ивановым, — Волошиным, Гумилевым, а вскоре с Маяковским, Мандельштамом, Цветаевой, Клюевым, Есениным. Она безусловно многое взяла от своего ярко талантливого «серебряного века»-прежде всего необычайно и виртуозно развитую словесную культуру, а также и самый дух новаторства, в высшей степени свойственный как наиболее крупным символистам, так и возникшим вскоре другим поэтическим школам и направлениям, пришедшим на смену символистской поэзии. ...

Ахматова А.А. вариант 4
...

Ахматова А.А. вариант 3
    Анна Ахматова, русская поэтесса, снискавшая славу еще до начала первой мировой войны, как будто была избрана самой судьбой испытать неосознанную и просто унаследованную от прошлого ее современниками систему ценностей сперва под действием той волны энтузиазма, которая захлестнула массы в предвкушении грядущего коммунистического рая, а затем в условиях безумного репрессивного режима — сталинского тоталитарного государства.     Как и некоторые другие поэты ее поколения, Анна Ахматова оказалась в положении, когда сочинение стихов ставило под угрозу само ее существование. Вопросы, в иное время представляющие собой лишь тему для интеллектуальных раздумий, стали вопросами жизни и смерти. Писать или не писать — и то и другое решение в равной степени могло обернуться для нее или, хуже того, для ее сына тюрьмой и гибелью, ибо уже превратилось из факта личной жизни в акт политический. То, что вопреки всякой логике поэт пришел к пониманию, что в такое время у него нет иного выбора — он должен продолжать заниматься своим ремеслом даже против собственной воли, а также то, что это величайшее испытание еще раз подтвердило жизнеспасительную силу поэтического слова, может служить ответом тем, кто ставит под сомнение роль литературы.     Обстоятельства личной жизни Ахматовой подготовили ее к исполнению этой задачи. Ей рано пришлось убедиться в том, что, даже пожертвовав своим поэтическим даром, ей все равно не стать тем, кем она не была, — обычной женщиной. Лишь в конце жизни, вполне приняв ту предначертанную и трагическую роль, которая открылась ей еще в детстве, сумела Ахматова отдаться простым повседневным радостям семейных отношений, в которых находит себя большинство женщин. Глубокое духовное общение, недоступное многим людям, легко давалось ей, как и вообще все необычное, чего нельзя сказать о повседневном. Ее браки были несчастливыми, а отношения с сыном и приемной дочерью весьма сложными. Когда у Ахматовой установились более простые, человеческие отношения с внучкой Аней Каминской и подругой Ниной Ольшевской, она очень этим дорожила. Ей было важно знать, что наконец-таки и она может стать не только прозорливой и всепонимающей женщиной, но и просто бабушкой и подругой.     Но право быть не только тем, кем она была по природе, Ахматова обрела, всецело отдавшись своему главному предназначению — поэта. И признание ею своей роли после краха личной жизни означало, что впоследствии, когда она подвергалась нападкам, ей уже не нужно было спрашивать себя о мотивах своего творчества и открывать для себя истину, что поэзия была для нее единственным верным источником силы. В этом и ее слабость, ведь поэзия была для нее единственной дорогой жизни, но одновременно и сила, потому что она нашла свое истинное воплощение.     С самого начала Ахматова ощущала необходимость выразить женский взгляд на мир в такой культурно-исторической обстановке, где женские голоса, хотя уже различимые, звучали редко и едва слышно и где женщины все еще пребывали в заблуждении, что для того, чтобы быть наравне с мужчинами, нужно быть похожими на них. Глубоко верующая и вместе с тем страстная женщина, не порывавшая со своим естеством, Ахматова не могла согласиться с той ложной доктриной, в которой физическое влечение противопоставлялось Божественному замыслу. Она отвергала такое отношение к своему полу, которое делило женщин на «чистых» и «падших» и причинило столько страданий в прошедшем столетии. Когда в своей поэзии она попыталась примирить эти два начала, то на многие годы прослыла «полумонахиней, полублудницей».     Жизнь и творчество Анны Ахматовой отражает рост ее понимания и самопознания. Если бы на какой-то миг она потеряла способность превращать сырье своей жизни в поэтическую биографию, то оказалась бы сломленной хаотичностью и трагедийностью происходившего с ней. Триумфальное шествие в конце жизни по Европе — Таормина и Оксфорд — было для Ахматовой не столько личной победой, сколько признанием внутренней правоты поэта, которую отстаивала она и другие. И почести, которыми осыпали ее на Сицилии и в Англии, воспринимались ею не только как личные — они воздавались и тем, кто не дожил до этого, как Мандельштам и Гумилев. Она принимала их как поэт, познавший, что на самом деле значит быть русским поэтом в эпоху, которую она называла «Настоящим Двадцатым Веком». ...

Bigreferat.ru - каталог учебной информации (c) 2013-2014 | * | Правообладателям