-



   Ахматова А.А. вариант 5




doc.png  Тип документа: биографии


type.png  Предмет: Ахматова А.А.


type.png  ВУЗ: Не привязан


size.png  Размер: 0 b

    Ахмаᴛᴏʙа в ранние годы     В автобиографии, озаглавленной «Коротко о себе», Анна Ахмаᴛᴏʙа писала: «Я родилась 11(23) июня 1889 года под Одессой (Большой Фонтан). Мой отец был в то время отставной инженер-механик флота.

Годовалым ребенком я была перевезена на север — в Царское Село. Там я прожила до шестнадцати лет. Мои первые воспоминания-царско-сельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром, где скакали маленькие пестрые лошадки, старый вокзал и нечто другое, что вошло впоследствии в „Царско-сельскую оду“. Каждое лето я проводила под Севастополем, на берегу Стрелецкой бухты, и там подружилась с морем. Самое сильное впечатление этих лет-древний Херсонес, около которого мы жили. Читать я училась по азбуке Льва Толстого

. В пять лет, слушая, как учительница занималась со старшими детьми, я тоже начала говорить по-французски. Первое стихотворение я написала, когда мне было одиннадцать лет. Стихи начались для меня не с Пушкина и Лермонᴛᴏʙа, а с Державина (»На рождение порфирородного отрока") и Некрасова («Мороз Красный нос»). Эти вещи знала наизусть моя мама. Училась я в Царско-сельской женской гимназии...". Семья была большая: мать Инна Эразмовна (1852- 1930), отец Андрей Антонович (1848-1915), сестры Ирина (1888-1892), Инна (1883-1905), Ия (1894-1922), братья Андрей (1886-1920) и Виктор (1896-1976). Наиболее близка детям была мать-натура, по-видимому, впечатлительная, знавшая. литературу, любившая стихи. Впоследствии Анна Ахмаᴛᴏʙа в одной из «Северных элегий» посвятит ей проникновенные строки:     … женщина с прозрачными глазами     (Такой глубокой синевы, что море     Нельзя не вспомнить, поглядевши в них),     С редчайшим именем и белой ручкой,     И добротой, которую в наследство     Я от нее как будто получила,     Ненужный дар моей жестокой жизни…     Северные элегии     В родне матери были люди, причастные к литературе. Текст с сайта Биг Реферат РУ Например, ныне забытая, а когда-то известная Анна Бунина (1794-1829), названная Анной Ахмаᴛᴏʙой «первой русской поэтессой», приходилась теткой отцу матери, Эразму Ивановичу Стогову, оставившему небезынтересные «Записки», опубликованные в свое время в «Русской старине» (1883.-№№1-8).     Инна Эразмовна, мать Анны Ахмаᴛᴏʙой, вела свой род по женской линии от татарского хана Ахмата.

    «Моего предка хана Ахмата,-писала Анна Ахмаᴛᴏʙа, — убил ночью в его шатре подкупленный русский убийца, и этим, как повествует Карамзин, кончилось на Руси монгольское иго

. В ϶ᴛόᴛдень, как в память о счастливом событии, из Сретенского монастыря в Москве шел крестный ход. Данный Ахмат, как известно, был чингизидом.     Одна из княжон Ахмаᴛᴏʙых-Прасковья Егоровна- в XVIII веке вышла замуж за богатого и знатного сибирского помещика Моᴛᴏʙилова. Егор Моᴛᴏʙилов был моим прадедом. Его дочь Анна Егоровна-моя бабушка. Она умерла, когда моей маме было 9 лет, и в честь её меня назвали Анной...»     Следует еще упомянуть, что мать Анны Ахмаᴛᴏʙой в молодости была каким-то образом причастна к деятельности «Народной воли».     Об отце, по-видимому, всегда несколько отдаленном от семьи и мало занимавшемся детьми, Ахмаᴛᴏʙа почти ничего не написала, кроме горьких слов о развале семейного очага после его ухода. «В 1905 году мои родители расстались, и мама с детьми уехала на юг. Мы целый год прожили в Евпатории, где я дома проходила курс предпоследнего класса гимназии, тосковала по Царскому Селу и писала великое множество беспомощных стихов...»     О быте семьи известно очень мало-по-видимому, он мало чем отличался от образа жизни более или менее обеспеченных семей Царского Села. Довольно подробно Ахмаᴛᴏʙа описала лишь свою комнату в старом Царскосельском доме, стоявшем на углу Широкой улицы и Безымянного -переулка: "… окно на Безымянный переулок… который зимой был занесен глубоким снегом, а летом пышно зарастал сорняками-репейниками, роскошной крапивой и великанами-лопухами… Кровать, столик для пригоᴛᴏʙления уроков, этажерка для книг. Свеча в медном подсвечнике (электричества еще не было)

. В углу-икона. Никакой попытки скрасить суровость, обстановки- безд, выш, откр ..."     В Царском Селе, писала она дальше, «делала все, что полагалось в то время благовоспитанной барышне. Умела ᴄᴫᴏжить по форме руки, сделать реверанс, учтиво и коротко ответить по-французски на вопрос старой дамы, говела на Страстной в гимназической церкви. Изредка отец… брал с собой в оперу (в гимназическом платье) в Мариинский театр (ложа). Бывала в Эрмитаже, в Музее Александра III''. Весной и осенью в Павловске на музыке- Вокзал… Музеи и картинные выставки… Зимой часто на катке в парке...»     Когда отец узнал, что дочь пишет стихи, он выразил неудовольствие, назвав её почему-то «декадентской поэтессой». По сохранившимся в памяти отца представлениям, заниматься дворянской дочери стихами, а уж тем более их печатать совершенно недозволительно. «Я была овца без пастуха,-вспоминала Ахмаᴛᴏʙа в разговоре с Лидией Чуковской.-И только семнадцатилетняя шальная девчонка могла выбрать татарскую фамилию для русской поэтессы… Мне ᴨᴏᴛому пришло на ум взять себе. псевдоним, что папа, узнав о моих стихах, сказал: „Не срами мое имя“.-И не надо мне твоего имени!-сказала я...»     Время детства Анны Ахмаᴛᴏʙой пришлось на самый конец XIX века. Впоследствии она чуть наивно гордилась тем, что ей довелось застать краешек столетия, в котором жил Пушкин.     Когда по улицам Царского Села двигалась порой пышная похоронная процессия и за гробом шли какие-то важные старики и старухи, это, как она позднее написала, всегда были похороны «младших современников Пушкина», а значит, и прощание с XIX веком. Конечно, такие мысли не приходили тогда в голову, маленькой девочке, с любопытством и страхом взиравшей на маскированных лошадей, на светильники, которые держали сопровождавшие катафалк, но что-то связанное именно с прощанием и уходом навсегда осталось в её памяти, когда она думала о своих первых царско-сельских впечатлениях.     Через много лет Ахмаᴛᴏʙа не раз-и в стихах, и в прозе-вернется к Царскому Селу. Оно, по её словам, то же, что Витебск для Шагала — исток жизни и вдохновения.     Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли,     Для того чтобы в строчке стиха серебриться свежее в стократ.     Одичалые розы пурпурным шиповником стали,     А лицейские гимны все так же заздравно звучат.     Полстолетья прошло… Щедро взыскана дивной судьбою,     Я в беспамятстве дней забывала теченье годов, —     И туда не вернусь! Но возьму и за Лету с собою     Очертанья живые моих царско-сельских садов.     Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли…     В Царском Селе она любила не только огромные влажные парки, статуи античных богов и героев, дворцы, Камелонову галерею, пушкинский Лицей, но знала, отчетливо помнила и стереоскопически выпукло воспроизвела через много лет его «изнанку»: казармы, мещанские домики, серые заборы, пыльные окраинные улочки…     … Там солдатская шутка     Льется, желчь не тая…     Полосатая будка     И махорки струя.     Драли песнями глотку     И клялись попадьей,     Пили допоздна водку,     Заедали кутьей.     Ворон криком прославил     Данный призрачный мир…     А на розвальнях правил     Великан-кирасир.     Царско-сельская ода.    Но божеством Царского Села, его.солнцем был для юной гимназистки Ани Горенко, конечно, Пушкин. Важно учесть, что их сближало тогда даже сходство возраста: он-лицеист, она — гимназистка, и ей казалось, что его тень мелькает на дальних дорожках парка.     Когда-то Гете совеᴛᴏʙал: если хочешь понять душу лирика , поезжай в его страну. Он имел в виду родину как страну детства. Ведь детство и юность чаще всего действительно определяют голос просыпающейся Музы.     Но в стᴘẚʜᴇ детства и юности Анны Ахмаᴛᴏʙой-параллельно и одновременно с Царским Селом-были и другие места, значившие для её поэтического сознания очень много.     В одной из автобиографических заметок она писала, что Царское Село, где проходил гимназический учебный год, то есть осень, зима и весна, чередовалось у нее со сказочными.летними месяцами на юге-«у самого синего моря», главным образом вблизи Стрелецкой бухты у Севастополя. А 1905 год полностью прошел в Евпатории; гимназический курс в ту зиму осваивала на дому-из-за болезни: обострился туберкулез, ϶ᴛόᴛбич всей семьи. Зато любимое море шумело все время рядом, оно успокаивало, лечило и вдохновляло. Она тогда особенно близко узнала и полюбила античный Херсонес, его белые руины, словно остановившие бег времени. Там на горячих камнях быстро скользили ящерицы и свивались в красивые кольца маленькие тонкие змейки. Эти камни когда-то видели, вероятно, ^Одиссея и его спутников, а Черное море выплескивало волны с той же мерностью гекзаметра, что и Средиземное, подсказав-. шее ϶ᴛόᴛвеликий размер слепому Гомеру.     Дыхание вечности, исходившее от горячих камней и столь же вечного, нерушимого неба, касалось щек и рождало мысли, эхо которых будет отдаваться в её творчестве долгие годы — вплоть до старости. Херсонес и Черное море странным образом не отрицали и даже не затмевали Царского Села — ведь дух Пушкина был и здесь, а его «античная» лирика, анакреонтика тоже приходили на ум, как что-то странно неотрывное от этих мест.     Она научилась плавать и плавала так хорошо, словно морская стихия была для нее родной.     Мне больше ног моих не надо,     Пусть превратятся в рыбий хвост!     Плыву, и радостна прохлада,     Белеет тускло дальний мост…     … Смотри, как глубоко ныряю,     Держусь за водоросль рукой,     Ничьих я слов не повторяю     И не пленюсь ничьей тоской…     Мне больше ног моих не надо…     Если перечитать её ранние стихи, в том числе и те, что собраны в первой книге «Вечер», считающейся насквозь петербургской, то мы невольно удивимся, как много в них южных, морских ремиʜᴎϲценций. Можно сказать, что внутренним слухом благодарной памяти она на протяжении всей своей долгой жизни постоянно улавливала никогда полностью не замиравшее для нее эхо Черного моря

. В своей первой поэме-«У самого моря», написанной в 1914 году в усадьбе Слепнево (Тверская губ.), она воссоздала поэтическую атмосферу Причерноморья, соединив её со сказкой о любви:     Бухты изрезали низкий берег,     Все паруса убежали в море,     А я сушила соленую косу     За версту от земли на плоском камне.     Ко мне приплывала зеленая рыба,     Ко мне прилетала белая чайка,     А я была дерзкой, злой и веселой     И вовсе не знала, что это — счастье.     В песок зарывала желтое платье,.     Чтоб ветер не сдул, не унес бродяга,     И уплывала далеко в море,     На темных, теплых волнах лежала.     Когда возвращалась, маяк с востока     Уже сиял переменным светом,     И мне монах у ворот Херсонеса Говорил:     Что ты бродишь ночью?     … Я с рыбаками дружбу водила.     Под опрокинутой лодкой часто     Во время ливня с ними сидела,     Про море слушала, запоминала,     Каждому слову тайно веря.     И очень ко мне рыбаки привыкли     . Если меня на пристани нету,     Старший за мною слал девчонку,     И та кричала: «Наши вернулись!     Нынче мы камбалу жарить будем»…     Обожженная солнцем, ставшая черной, с выгоревшей косой, царско-сельская гимназистка с наслаждением сбрасывала с себя манерные условности Царского Села, все эти реверансы, чинность, благовоспитанность, став, как она сама себя назвала в поэме, «приморской девчонкой». Юг, подаривший ей ощущение воли, свободы, странным образом перемешанное с чувством вечности и кратковременности человеческой жизни, действительно никогда не уходил из её поэтической памяти. Даже в «Реквиеме»-поэме о страшных годах репрессий в Ленинграде-она вспомнила о нем с присущим ей мужеством и печалью

. В поэтической топонимике Ахмаᴛᴏʙой занял свое место и Киев, где она училось в последнем классе Фундуклеевской гимназии, где в 1910 году вышла замуж за Николая Гумилева, где написала великое множество стихов и окончательно-что очень важно!-почувствовала себя поэтом. Правда, Ахмаᴛᴏʙа как-то сказала, что не любила Киева, но если говорить объективно и точно, она, скорее всего, не любила свое тогдашнее быᴛᴏʙое окружение — постоянный контроль со стороны взрослых (и это после херсонесской вольницы!), мещанский семейный уклад. И все же Киев навсегда остался в её творческом наследии прекрасным и стихами:     Древний город словно вымер,     Стᴘẚʜᴇн мой приезд.     Над рекой своей Владимир     Поднял черный крест.     Липы шумные и вязы     По садам темны,     Звезд иглистые алмаза     К богу взнесены.     Путь мой жертвенный и славный     Здесь окончу я.     И со мной лишь ты, мне равный,     Да любовь моя.     Древний город словно вымер…     И все же главнейшее и даже определяющее место в жизни, творчестве и судьбе Ахмаᴛᴏʙой занял, конечно, Петербург. Не случайно Ахмаᴛᴏʙу называли истинной петербуржанкой — представительницей именно петербургской школы. Петербург стал её подлинной духовной, родиной. Ахмаᴛᴏʙская поэзия, строгая и классически соразмерная, во многом глубоки родственна самому обличу города-торжественным разворотам его.улиц и площадей, плавной симметрии знаменитых набережных, окаймленных золотой каллиграфией фонарей, мраморным и гранитным дворцам, его- бесчисленным львам, крылатым грифонам, египетским сфинксам, античным атлантам, колоннадам, соборам, морским рострам и блистающим шпилям. Петербургский архитектурный стиль, ярко отразившийся в облике всего русского искусства, не только в архитектуре, но и в словесности, зримо выявился в поэзии Ахмаᴛᴏʙой: он, можно сказать, предопределил её духовно-поэтический мир, то есть образность, метрику, мелодику, акустику и многое-многое другое. «Город славы и беды»-так называла она Петербург, а затем и Ленинград, и оба эти слова вполне приложимы к автору «Вечера», «Реквиема» и «Поэмы без героя». Уже первые читатели ахмаᴛᴏʙских книг, хотя и любили называть её русской Сафо, всегда говорили, что она являет собой как бы классический тип петербуржанки, что её поэзия неотделима ни от Летнего сада, ни от Марсова поля, ни от Невского взморья, ни, конечно же, от белых ночей, воспетых Пушкиным и Достоевским. Родство, духовное и кровное, между ахмаᴛᴏʙским стихом и городом усугублялось свойственным только Ленинграду сочетанием нежности и твердости, водно-воздушного мерцания и каменно-чугунной материальности. Прославленные белые ночи превращают ленинградские «каменные громады» в полупризрачные, словно блекло намеченные на холсте странные декорации

. В такие часы город, кажется, снится самому себе. Огромный и плоский людской архипелаг, едва возвышающийся над водой и лишь слегка прикрепленный неверными якорями к своим не считанным островам, словно вот-вот поднимет паруса петровских туманов, чтобы отплыть     По Неве иль против теченья.     -Только прочь…     Поэма без героя     Не случайно так часто Ахмаᴛᴏʙа любила подходить в своих стихах к самому краю сна или яви, чтобы прислушаться к давно отзвучавшим шагам и наедине с собой и словом внять тому безмолвию, когда     Только зеркало зеркалу снится,     -Тишина тишину сторожит…     Поэма без героя     Однако стих Ахмаᴛᴏʙой, как мы неоднократно увидим, все же никогда не соскальзывал ни в невнятицу, ни в бред, ни в ирреальность, достаточно «модные» в поэзии первых десятилетий нашего столетия. Ахмаᴛᴏʙа, как и Блок, обладала точным и реалистичным.зрением и ᴨᴏᴛому постоянно испытывала ᴨᴏᴛребность ощутить в зыбкой мерцательности окружавшей её атмосферы нечто все же вполне твердое и надежное. Лирика Ахмаᴛᴏʙой чуть ли не с самого начала заключила в себе оба лика города; его волшебство и-каменность, туманную импрессиоʜᴎϲтичную размытость и- безупречную рассчитанность всех пропорций и объемов

. В её стихах они непостижимым образом сливались, зеркально перемежаясь и таинственно пропадая друг в друге. «Петербург,-писала она,-я начинаю помнить очень рано-в девяностых годах. Это в сущности Петербург Достоевского. Это Петербург дотрамвайный, лошадиный, коночный, грохочущий и скрежещущий,.лодочный, завешанный с ног до головы вывесками, которые безжалостно скрывали архитектуру домов. Воспринимался он особенно свежо и остро после тихого и благоуханного Царского Села. Внутри Гостиного двора тучи голубей, в угловых нишах галерей большие иконы в золоченых окладах и неугасимые лампады. Нева-в судах. Много иностранной. речи на улицах

. В окраске домов очень много красного (как Зимний), багрового, розового и совсем не было этих бежевых и серых колеров, которые теперь так уныло сливаются с морозным паром иди ленинградскими сумерками… Дымки над крышами. Петербургские голландские печи… Петербургские пожары в сильные морозы. Барабанный бой, так всегда напоминающий казнь. Санки с размаху. о тумбу на горбатых мостах, которые теперь почти лишены своей горбатости. Последняя ветка на островах всегда напоминала мне японские гравюры. Лошадиная обмерзшая в сосульках морда почти у вас на плече. Зато какой был запах мокрой кожи в извозчичьей пролетке с поднятым верхом во время дождя. Я почти что все „Четки“ сочинила в этой обстановке, а дома только записывала уже гоᴛᴏʙые стихи...» Как видим, художническая память Ахмаᴛᴏʙой была на редкость острой. Характерно, что она видела и запоминала. и переносила в стих все многоразличные приметы окружающей жизни. Поэзия и проза великого города были нераздельны в её стихах. Ахмаᴛᴏʙские стихи, «где каждый шаг-секрет», где «пропасти.налево и направо», в которых ирреальность, туман и зазеркалье сочетались с абсолютной психологической и даже быᴛᴏʙой, вплоть до интерьера,. досᴛᴏʙерностью, заставляли говорить о «загадке Ахмаᴛᴏʙой». Какое-то время даже казалось, что так, как она, вообще не писал никто.и никогда. Лишь постепенно увидели, что лирика Ахмаᴛᴏʙой имеет глубокие и широко разветвленные корни, уходящие не только в русскую классическую поэзию, но и в- психологическую прозу Гоголя и Толстого, а кроме того активно захватывает целые пласты общемировой словесной культуры. Поэзия Анны Ахмаᴛᴏʙой возникла в лоне так называемого «Серебряного века», — так стали со временем называть первые десятилетия XX века, оставив высокий титул «золотого века» для классического XIX столетия. Эта эпоха в нашей официальной литературной науке долгие десятилетия почти игнорировалась, как время реакции и декадентства, будто бы почти ничего не давшая русскому искусству. На самом деле 10-е годы были на редкость богатыми во всех областях художественного творчества-в литературе, живописи, балете, музыке… Ахмаᴛᴏʙа в заметке «1910-е годы» писала: «10-й год-год кризиса символизма, смерти Льва Толстого и Комиссаржевской. 1911-год Китайской революции, изменившей лицо Азии, и год блоковских записных книжек, полных предчувствий… -Кто-то недавно сказал при мне: „10-е годы-самое бесцветное время“. Так, вероятно, надо теперь говорить, но я все же ответила: „Кроме всего прочего, это время Стравинского и Блока, Анны Павловой и Скрябина, Росᴛᴏʙцева и Шаляпина, Мейерхольда и Дягилева“… Ахмаᴛᴏʙа в 10-е годы, когда публиковались (с 1907 года) её первые стихи и вышла первая книга (»Вечер",.1912), оказалась рядом не только с автором «Соловьиного сада», навсегда оставшимся для нее богом, но и с целым сонмом крупных и ярких поэтических миров-с Брюсовым, Бальмонтом, Белым, Сологубом, Вяч. Ивановым, — Волошиным, Гумилевым, а вскоре с Маяковским, Мандельштамом, Цветаевой, Клюевым, Есениным. Она безусловно многое взяла от своего ярко талантливого «серебряного века»-прежде всего необычайно и виртуозно развитую словесную культуру, а кроме того и самый дух новаторства, в высшей степени свойственный как наиболее крупным символистам, так и возникшим вскоре другим поэтическим школам и направлениям, пришедшим на смену символистской поэзии.

Похожие документы


Ахматова А.А. вариант 7
    Горенко Анна Андреевна (Ахматова)    23.06.1889 — 05.03.1966    биография    Родилась в Одессе. Отец Андрей Антонович Горенко был инженером-механиком флота; в 1890 г. семья поселилась в Царском Селе. В столичном Морском Ведомстве и учебных заведениях отец занимал различные административные и преподавательские должности. В семье было шестеро детей. Отец вскоре ушел из семьи. К ранним поэтическим занятиям своей дочери относился весьма скептически и раздраженно. По этой причине первая публикация («На руке его много блестящих колец...») в издававшемся Н. Гумилевым в Париже журнале «Сириус» появилась под инициалами «А. Г.». Затем она придумала себе псевдоним, выбрав фамилию своей прабабки, ведшей род от татарского хана Ахмата. Впоследствии Ахматова рассказывала: «Только семнадцатилетняя шальная девчонка могла выбрать татарскую фамилию для русской поэтессы… Мне потому пришло на ум взять себе псевдоним, что папа, узнав о моих стихах, сказал: „Не срами мое имя“.—»И не надо мне твоего имени!"— сказала я...".     В отличие от отца мать Ахматовой была неизменно чуткой, внимательной к занятиям дочери. Поэтический талант шел, по-видимому, именно от нее. В родне матери были люди, причастные к литературе. Например, ныне забытая, а когда-то известная Анна Бунина (1794—1829) (названная Ахматовой «первой русской поэтессой») приходилась теткой отцу матери Эразму Ивановичу Стогову, оставившему «Записки», опубликованные в свое время в «Русской старине».     В Царском Селе Ахматова училась в Мариинской гимназии, а лето обычно проводила вместе с семьей под Севастополем. Впечатления от Причерноморья впоследствии отразились в различных произведениях, в т. ч. в ее первой поэме «У самого моря» (1914). Духовной и поэтической родиной оставалось до конца жизни Царское Село, неотрывное от имени Пушкина. Стихи начала писать рано и в девические годы написала их около двухсот; отдельные стихи, дошедшие до нашего времени, относятся к 1904—1905 гг. В 1903 г. Ахматова познакомилась с Н. Гумилевым — он был старше ее на три года и тоже учился в Царскосельской гимназии. (Они поженились в 1910 г.) После развода родителей Ахматова вместе с матерью переезжает в Евпаторию — ей грозил туберкулез, бывший бичом семьи. Гимназический курс она проходила на дому. Но уже в 1906—1907 гг., несколько оправившись, стала учиться в выпускном классе Фундуклеевской гимназии в Киеве, а в 1908—1910 гг. на юридеском отделении Высших женских курсов. Все это время не переставала писать стихи. Судя по немногим из них сохранившимся, а также по высказываниям самой Ахматовой, на нее оказывали тогда заметное влияние В. Брюсов, А. Блок, несколько позднее М. Кузмин, а также французские символисты и «проклятые» (П. Верлен, Ш. Бодлер и др.), из прозаиков К. Гамсун. Весной 1910 г. Ахматова вместе с Н. Гумилевым уезжает в Париж. Там произошло ее знакомство с А. Модильяни, запечатлевшим облик двадцатилетней Ахматовой в карандашном портрете. После первой публикации в «Сириусе» Ахматова печаталась во «Всеобщем журнале», журнале «Gaudeamus», а также в «Аполлоне». Последняя публикация вызвала сочувственный отклик В. Брюсова. Стихи же в «Аполлоне» вызвали пародию В. П. Буренина. В том же году состоялось и первое публичное выступление Ахматовой с чтением своих стихов в Обществе ревнителей художественного слова. Получила она и одобрение своей поэтической работы от Н. Гумилева, до того относившегося к стихотворным опытам своей невесты и жены с некоторой сдержанностью и осторожностью. Каждое лето, вплоть до 1917 г., Ахматова проводила в имении своей свекрови Слепнево (Тверская губерния), которое сыграло в ее творчестве значительную роль.Земля этого края дала ей возможность прочувствовать и познать потаенную красоту русского национального пейзажа, а близость к крестьянской жизни обогатила знанием народных обычаев и языка. В ахматовском творчестве Слепнево занимает наряду с Царским Селом, Петербургом, Москвой и Причерноморьем особое и безусловно важное место. В том же 1911 г. Ахматова была введена в состав организованного Н. Гумилевым «Цеха поэтов», где исполняла обязанности секретаря. В 1912 г. «Цех поэтов» сформировал внутри себя группу акмеистов, которая провозгласила в своих манифестах и статьях опору на реалистическую конкретность, начав тем самым творческую полемику с символистами. Появившаяся в 1912 г. первая книга Ахматовой «Вечер» не только отвечала требованиям, сформулированным вождями акмеизма Н. Гумилевым и С. Городецким, но в какой-то степени и сама послужила художественным обоснованием для акмеистических деклараций. Книге предпослал предисловие М. Кузмин, отметивший характерные для ахматовской поэзии черты: острую восприимчивость, приятие мира в его живой, солнечной плоти и — одновременно — внутреннюю трагедийность сознания. Он также подметил в художественном мире Ахматовой и связь конкретных предметов, вещей, «осколков жизни» с «переживаемыми минутами». Сама Ахматова эти особенности своей поэтики связывала с воздействием на нее И. Анненского, которого она называла «учителем» и чей «Кипарисовый ларец» был для нее в те годы настольной книгой. Акмеистическая эстетика, верность которой Ахматовой подчеркивала и в поздние свои годы, противостояла символизму. Поэтесса писала:     «Наш бунт против символизма совершенно правомерен, потому что мы чувствовали себя людьми 20 века и не хотели оставаться в предыдущем...» В 1912—1913 гг. она выступала с чтением стихов в кабаре «Бродячая собака», во Всероссийском литературном обществе, на Высших женских (Бестужевских) курсах, в Тенишевском училище, в здании Городской думы и имела исключительно большой успех. 18 сентября 1912 г. у Ахматовой и Н. Гумилева родился сын Лев (будущий историк и географ, автор одного из крупнейших достижений XX в.— этнологической теории). Слава Ахматовой после появления «Вечера», а затем «Четок» оказалась головокружительной — на какое-то время она явно закрыла собою многих своих современников-поэтов. О «Четках» (1914) высоко отзывались М. Цветаева («Анне Ахматовой»), В. Маяковский, Б. Пастернак. Ее называли «русской Сафо», она сделалась излюбленной моделью для художников, стихотворные посвящения составили антологию «Образ Ахматовой» (Л., 1925), куда вошли произведения А. Блока, Н. Гумилева, О. Мандельштама, М. Лозинского, В. Шилейко, В. Комаровского, Н. Недоброво, В. Пяста, Б. Садовского.     И критика, и поэты, и читатели отмечали «загадочность» ее лирики; при всем том, что стихи казались страничками писем или оборванными дневниковыми записями, крайнее немногословие, скупость речи оставляли впечатление немоты или перехвата голоса. Перед читателями 1910-х гг. возник художник большой и своеобразной силы. Ахматова в своих стихах, как и в жизни, была очень женственна, но в нежности ее поэтического слова выявлялась властность и энергия. Ее лирика, внешне непохожая ни на чью из современников и ни на чью из предшественников, была тем не менее достаточно глубоко укоренена в русской классике. Лирическая тема у Ахматовой была шире и многозначнее обозначенных конкретных ситуаций. В стихи Ахматовой входила эпоха.     После революции Ахматова издала сборник «Подорожник» (1921), «Anno Domini MCMXXI» (1921). В отличие от многих своих друзей и знакомых она не эмигрировала. Знаменитой стала ее поэтическая инвектива «Мне голос был. Он звал утешно...» (1917), подтвержденная через пять лет стихотворением такого же смысла: «Не с теми я, кто бросил землю...» (1922). Часть эмиграции отнеслась к этим стихам с большим раздражением. Но и в своей стране Ахматова после революции не находила должного понимания — в глазах многих она оставалась поэтом старой России, «обломком империи». Эта версия преследовала Ахматову всю жизнь — вплоть до печально известного Постановления ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» (1946). На протяжении последних четырех десятилетий она стала много заниматься пушкинской эпохой, в том числе и архитектурой Петербурга; зарождается ее исследовательский интерес к Пушкину и работы Ахматовой в этой области: «Последняя сказка Пушкина», «Сказка о золотом петушке», «Адольф» Бенжамена Констана в творчестве Пушкина", "„Каменный гость" Пушкина", «Гибель Пушкина», «Александрина», «Пушкин и Невское взморье» и другие были высоко оценены авторитетными учеными-пушкинистами.     1930-е гг. были в жизни Ахматовой временем тяжелейших испытаний. Предвоенные стихи (1924—1940), собранные в «Тростнике» и «Седьмой книге» (сборники подготавливались поэтессой, но отдельно изданы не были), свидетельствуют о расширении диапазона ее лирики. Трагедийность вбирает в себя беды и страдания миллионов людей, ставших жертвами террора и насилия в ее собственной стране. Репрессии коснулись и ее семьи — был арестован и сослан сын. Народная трагедия, ставшая и ее личной бедой, давала новые силы ахматовской Музе. В 1940 г. А. пишет поэму-плач «Путем всея земли» (начата в марте 1940, впервые опубликована целиком в 1965). Эта поэма—с образом похоронных саней в центре, с ожиданием смерти, с колокольным звоном Китежа — непосредственно примыкает к «Реквиему», создававшемуся на протяжении всех 30-х годов. «Реквием» выразил великую народную трагедию; по своей поэтической форме он близок к народному причету. «Сотканный» из простых слов, «подслушанных», как пишет Ахматова, в тюремных очередях, он с потрясающей поэтической и гражданской силой передал и время и душу народа. «Реквием» не был известен ни в 1930-е гг., ни много позже (опубликован в 1987), как, впрочем, не были известны сопутствовавшие ему «Черепки» и многие другие произведения поэтессы.     В годы Великой Отечественной войны, эвакуировавшись из осажденного Ленинграда в начале блокады, Ахматова интенсивно работала. Широко известными стали ее патриотические стихи «Клятва» (1941), «Мужество» (1942):     Час мужества пробил на наших часах,     И мужество нас не покинет.     Все военные годы и позже, вплоть до 1964 г., шла работа над «Поэмой без героя», которая стала центральным произведением в ее творчестве. Это широкое полотно эпико-лирического плана, где Ахматова воссоздает эпоху «кануна», возвращаясь памятью в 1913 г. Возникает предвоенный Петербург с характерными приметами того времени; появляются, наравне с автором, фигуры Блока, Шаляпина, О. Глебовой-Судейкиной (в образе Путаницы-Психеи, бывшей одной из ее театральных ролей), Маяковского. Ахматова судит эпоху, «пряную» и «гибельную», грешную и блестящую, а заодно и себя. Поэма широка по размаху времени — в ее эпилоге возникает мотив воюющей с фашизмом России; она многопланова и многослойна, исключительно сложна по своей композиции и подчас зашифрованной образности. В 1946 г. известное постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» вновь лишило Ахматову возможности печататься, но поэтическая работа, по ее словам, все же никогда не прерывалась. Постепенно происходило, хотя и медленно, возвращение на печатные страницы. В 1964 г. ей была вручена в Италии премия «Этна Таормина», а в 1965 г. присуждена в Оксфорде почетная докторская степень. Последней книгой Ахматовой оказался сборник «Бег времени» (1965), ставший главным поэтическим событием того года и открывший многим читателям весь огромный творческий путь поэта — от «Вечера» до «Комаровских набросков» (1961).     Ахматова умерла в поселке Домодедово, под Москвой; похоронена в поселке Комарово в 50 км от Петербурга. ...

Ахматова А.А. вариант 6
    Анна Андреевна Ахматова родилась 23 (11) июня 1889 года в Одессе.     Отец Ахматовой, Андрей Антонович Горенко, был инженер-капитаном 2-го ранга.     Мать Ахматовой звали Инна Эразмовна, ее девичья фамилия была Строгова.     1891 год – семья Горенко переезжает в Царское село. Через несколько лет Аня Горенко начинает учиться в Мариинской гимназии.     1903 год – Анна знакомится с Николаем Гумилевым, между ними завязывается переписка.     1905 год – Инна Эразмовна разводится с мужем и сначала уезжает вместе с дочерью в Евпаторию, а затем перебирается в Киев. В Киеве Анна заканчивает Фундуклеевскую гимназию и поступает на юридический факультет Высших женских курсов. Она свободно владеет французским языком, читает в подлиннике произведения европейской литературы. Из русских поэтов будущая поэтесса предпочитает Державина, Пушкина и Некрасова.     1909 год – опубликовано первое стихотворение поэтессы под псевдонимом Анна Ахматова. Подписываться собственной фамилией Анне запретил отец, а Ахматова – фамилия прабабушки Анны, татарской княгини.     25 апреля 1910 года – Анна выходит замуж за Николая Гумилева. Венчание проходит в Николаевской церкви села Никольская слобода недалеко от Киева. После свадьбы новобрачные уезжают в медовый месяц в Париж.     1912 год – выходит первый сборник стихов Ахматовой «Вечер». Молодая поэтесса сразу становится известной в литературных кругах. Среди ее знакомых Маяковский, Блок, Бальмонт, Чуковский. После выхода сборника, в целом ставшего очень успешным, Анна с мужем отправляются в Италию.     Осень этого же года – рождается сын Ахматовой и Гумилева Лев.     Март 1914 года – выходит второй сборник, получивший название «Четки». Анна Ахматова становится известной.     Март 1917 года – Николай Гумилев уезжает в Лондон служить в Русском экспедиционном корпусе.     Сентябрь 1917 года – выход третьей книги «Белая стая». На этот раз сборник не пользуется особой популярностью – людям не до поэзии, в стране революция, разруха и голод. Революцию поэтесса не принимает: «Все расхищено, продано…». Однако из России не уезжает, хотя имеет для этого все возможности.     Начало 1918 года – Гумилев возвращается, но между ним и Анной наступает отчуждение, которое очень быстро приводит к разводу. Всего через несколько месяцев, осенью этого же года, Ахматова выходит замуж за ученого, переводчика клинописных текстов Вольдемара Казимировича Шилейко.     1921 год – расстрелян Николай Гумилев. Вскоре после этого Анна Ахматова разводится с Шилейко.     Декабрь 1922 года – Ахматова выходит замуж за искусствоведа Николая Пунина.     В этот период продолжают выходить сборники стихов Анны Ахматовой: «Anno Domini», «Подорожник». Поэтесса известна, ее стихи печатаются в журналах, никто не препятствует ее творчеству. Ахматова изучает жизнь и творчество А.С. Пушкина, пишет статьи «О золотом петушке», «Александрина», «Каменный гость», «Пушкин и Невское взморье», «Пушкин в 1828 году».     Середина 1920-х годов – начало большого перерыва в творчестве Анны Ахматовой. Ее стихи больше не печатают, на имя наложен негласный запрет.     Начало 1930-х годов – репрессирован Лев Гумилев. Всего он переживает три ареста и проводит 14 лет в лагерях. В 1935 году арестован Пунин. Анна Ахматова делает все для освобождения сына и мужа, после ее письменного обращения к Сталину они оказываются на свободе. Однако поэтессе не удается помочь своему другу Осипу Мандельштаму, арестованному в это же время и погибшему по дороге на Колыму.     1937 год – НКВД собирает материалы для обвинения Ахматовой в контрреволюционной деятельности.     1938 год – очередной арест сына. События последних лет находят отражение в цикле стихов «Реквием», которые поэтесса многие годы не решается даже записать.     1939 год – И.В. Сталин в разговоре случайно положительно отзывается об Анне Ахматовой. Тут же несколько издательств предлагают ей сотрудничество. Впрочем, стихи поэтессы подвергаются жесткой цензуре.     1940 год – выход сборника «Из шести книг», в который входят в основном старые и несколько новых произведений Ахматовой. Сборник просуществовал недолго, был подвергнут «идеологическому разносу» и изъят из библиотек.     1941 год – начало Великой отечественной войны. Ахматова пишет плакатные стихотворения, впоследствии получившие названия «Клятва» и «Мужество». Поэтесса эвакуируется из Ленинграда в конце сентября, уже во время блокады, сначала в Москву, а затем в Ташкент. Здесь она живет до 1944 года. И здесь же узнает, что ее сын, Лев Гумилев, просил отправить его на фронт, и эта просьба была удовлетворена.     Лето 1944 года – возвращение в Ленинград. Поэтесса снова востребована: она выезжает на фронт, читает стихи, в Ленинградском доме писателей проходит ее творческий вечер.     Май 1945 года – в Москве проходит посвященное Победе триумфальное выступление ленинградских поэтов, среди которых и Анна Ахматова.     14 августа 1946 года – выходит постановление ЦК КПСС «О журналах «Звезда» и «Ленинград». В нем творчество Анны Ахматовой и Михаила Зощенко определяется как «идеологически чуждое». Через несколько дней проходит общее собрание ленинградской творческой интеллигенции, которое единогласно одобряет это постановление. Еще спустя две недели Ахматова и Зощенко исключаются из Союза советских писателей. Это означает, что больше ни один журнал и ни одно издательство не возьмется публиковать их произведения. Причиной опалы становится гнев Сталина, узнавшего о том, что к Ахматовой приезжал английский историк И.Берлин.     Анна Ахматова несколько лет зарабатывает на жизнь переводами, среди которых «Марион Делорм» Виктора Гюго, лирика Древнего Египта, произведения китайской и корейской поэзии.     1962 год – к поэтессе приходит новое признание, причем всего за год ее известность достигает мирового уровня. В СССР выходит «Поэма без героя», в Италии – сборник избранных произведений; ее стихотворения переводятся на французский, немецкий, английский языки.     В этом же году Ахматова получает Международную поэтическую премию «Этна-Таормина», приуроченную к 50-илетию ее поэтической деятельности. Премию Анне Андреевне Ахматовой вручают в Италии, и в советском посольстве в Риме дается прием в ее честь.     Тогда же Оксфордский университет принимает решение присвоить Анне Ахматовой степень почетного доктора литературы.     1964 год –Анна Андреевна отправляется в Лондон, на торжественную церемонию присвоения степени. Впервые в истории Оксфордского университета нарушен регламент проведения церемонии: ректор сам спускается по мраморной лестнице к советской поэтессе, хотя обычно все наоборот, и она должна была подняться к нему.     В этом же году в СССР издан поэтический сборник «Бег времени».     Осень 1965 года – Анна Ахматова переносит четвертый инфаркт. В этот же период, перед самой смертью, составляет свою единственную короткую автобиографию.     5 марта 1965 года – Анна Андреевна Ахматова умирает в кардиологическом санатории в Подмосковье. Похоронена на Комаровском кладбище под Ленинградом. ...

Ахматова А.А. вариант 5
    Ахматова в ранние годы     В автобиографии, озаглавленной «Коротко о себе», Анна Ахматова писала: «Я родилась 11(23) июня 1889 года под Одессой (Большой Фонтан). Мой отец был в то время отставной инженер-механик флота. Годовалым ребенком я была перевезена на север — в Царское Село. Там я прожила до шестнадцати лет. Мои первые воспоминания-царско-сельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром, где скакали маленькие пестрые лошадки, старый вокзал и нечто другое, что вошло впоследствии в „Царско-сельскую оду“. Каждое лето я проводила под Севастополем, на берегу Стрелецкой бухты, и там подружилась с морем. Самое сильное впечатление этих лет-древний Херсонес, около которого мы жили. Читать я училась по азбуке Льва Толстого. В пять лет, слушая, как учительница занималась со старшими детьми, я тоже начала говорить по-французски. Первое стихотворение я написала, когда мне было одиннадцать лет. Стихи начались для меня не с Пушкина и Лермонтова, а с Державина (»На рождение порфирородного отрока") и Некрасова («Мороз Красный нос»). Эти вещи знала наизусть моя мама. Училась я в Царско-сельской женской гимназии...". Семья была большая: мать Инна Эразмовна (1852- 1930), отец Андрей Антонович (1848-1915), сестры Ирина (1888-1892), Инна (1883-1905), Ия (1894-1922), братья Андрей (1886-1920) и Виктор (1896-1976). Наиболее близка детям была мать-натура, по-видимому, впечатлительная, знавшая. литературу, любившая стихи. Впоследствии Анна Ахматова в одной из «Северных элегий» посвятит ей проникновенные строки:     … женщина с прозрачными глазами     (Такой глубокой синевы, что море     Нельзя не вспомнить, поглядевши в них),     С редчайшим именем и белой ручкой,     И добротой, которую в наследство     Я от нее как будто получила,     Ненужный дар моей жестокой жизни…     Северные элегии     В родне матери были люди, причастные к литературе. Например, ныне забытая, а когда-то известная Анна Бунина (1794-1829), названная Анной Ахматовой «первой русской поэтессой», приходилась теткой отцу матери, Эразму Ивановичу Стогову, оставившему небезынтересные «Записки», опубликованные в свое время в «Русской старине» (1883.-№№1-8).     Инна Эразмовна, мать Анны Ахматовой, вела свой род по женской линии от татарского хана Ахмата.     «Моего предка хана Ахмата,-писала Анна Ахматова, — убил ночью в его шатре подкупленный русский убийца, и этим, как повествует Карамзин, кончилось на Руси монгольское иго. В этот день, как в память о счастливом событии, из Сретенского монастыря в Москве шел крестный ход. Этот Ахмат, как известно, был чингизидом.     Одна из княжон Ахматовых-Прасковья Егоровна- в XVIII веке вышла замуж за богатого и знатного сибирского помещика Мотовилова. Егор Мотовилов был моим прадедом. Его дочь Анна Егоровна-моя бабушка. Она умерла, когда моей маме было 9 лет, и в честь ее меня назвали Анной...»     Следует еще упомянуть, что мать Анны Ахматовой в молодости была каким-то образом причастна к деятельности «Народной воли».     Об отце, по-видимому, всегда несколько отдаленном от семьи и мало занимавшемся детьми, Ахматова почти ничего не написала, кроме горьких слов о развале семейного очага после его ухода. «В 1905 году мои родители расстались, и мама с детьми уехала на юг. Мы целый год прожили в Евпатории, где я дома проходила курс предпоследнего класса гимназии, тосковала по Царскому Селу и писала великое множество беспомощных стихов...»     О быте семьи известно очень мало-по-видимому, он мало чем отличался от образа жизни более или менее обеспеченных семей Царского Села. Довольно подробно Ахматова описала лишь свою комнату в старом Царскосельском доме, стоявшем на углу Широкой улицы и Безымянного -переулка: "… окно на Безымянный переулок… который зимой был занесен глубоким снегом, а летом пышно зарастал сорняками-репейниками, роскошной крапивой и великанами-лопухами… Кровать, столик для приготовления уроков, этажерка для книг. Свеча в медном подсвечнике (электричества еще не было). В углу-икона. Никакой попытки скрасить суровость, обстановки- безд, выш, откр ..."     В Царском Селе, писала она дальше, «делала все, что полагалось в то время благовоспитанной барышне. Умела сложить по форме руки, сделать реверанс, учтиво и коротко ответить по-французски на вопрос старой дамы, говела на Страстной в гимназической церкви. Изредка отец… брал с собой в оперу (в гимназическом платье) в Мариинский театр (ложа). Бывала в Эрмитаже, в Музее Александра III''. Весной и осенью в Павловске на музыке- Вокзал… Музеи и картинные выставки… Зимой часто на катке в парке...»     Когда отец узнал, что дочь пишет стихи, он выразил неудовольствие, назвав ее почему-то «декадентской поэтессой». По сохранившимся в памяти отца представлениям, заниматься дворянской дочери стихами, а уж тем более их печатать совершенно недозволительно. «Я была овца без пастуха,-вспоминала Ахматова в разговоре с Лидией Чуковской.-И только семнадцатилетняя шальная девчонка могла выбрать татарскую фамилию для русской поэтессы… Мне потому пришло на ум взять себе. псевдоним, что папа, узнав о моих стихах, сказал: „Не срами мое имя“.-И не надо мне твоего имени!-сказала я...»     Время детства Анны Ахматовой пришлось на самый конец XIX века. Впоследствии она чуть наивно гордилась тем, что ей довелось застать краешек столетия, в котором жил Пушкин.     Когда по улицам Царского Села двигалась порой пышная похоронная процессия и за гробом шли какие-то важные старики и старухи, это, как она позднее написала, всегда были похороны «младших современников Пушкина», а значит, и прощание с XIX веком. Конечно, такие мысли не приходили тогда в голову, маленькой девочке, с любопытством и страхом взиравшей на маскированных лошадей, на светильники, которые держали сопровождавшие катафалк, но что-то связанное именно с прощанием и уходом навсегда осталось в ее памяти, когда она думала о своих первых царско-сельских впечатлениях.     Через много лет Ахматова не раз-и в стихах, и в прозе-вернется к Царскому Селу. Оно, по ее словам, то же, что Витебск для Шагала — исток жизни и вдохновения.     Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли,     Чтобы в строчке стиха серебриться свежее в стократ.     Одичалые розы пурпурным шиповником стали,     А лицейские гимны все так же заздравно звучат.     Полстолетья прошло… Щедро взыскана дивной судьбою,     Я в беспамятстве дней забывала теченье годов, —     И туда не вернусь! Но возьму и за Лету с собою     Очертанья живые моих царско-сельских садов.     Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли…     В Царском Селе она любила не только огромные влажные парки, статуи античных богов и героев, дворцы, Камелонову галерею, пушкинский Лицей, но знала, отчетливо помнила и стереоскопически выпукло воспроизвела через много лет его «изнанку»: казармы, мещанские домики, серые заборы, пыльные окраинные улочки…     … Там солдатская шутка     Льется, желчь не тая…     Полосатая будка     И махорки струя.     Драли песнями глотку     И клялись попадьей,     Пили допоздна водку,     Заедали кутьей.     Ворон криком прославил     Этот призрачный мир…     А на розвальнях правил     Великан-кирасир.     Царско-сельская ода.    Но божеством Царского Села, его.солнцем был для юной гимназистки Ани Горенко, конечно, Пушкин. Их сближало тогда даже сходство возраста: он-лицеист, она — гимназистка, и ей казалось, что его тень мелькает на дальних дорожках парка.     Когда-то Гете советовал: если хочешь понять душу поэта, поезжай в его страну. Он имел в виду родину как страну детства. Ведь детство и юность чаще всего действительно определяют голос просыпающейся Музы.     Но в стране детства и юности Анны Ахматовой-параллельно и одновременно с Царским Селом-были и другие места, значившие для ее поэтического сознания очень много.     В одной из автобиографических заметок она писала, что Царское Село, где проходил гимназический учебный год, то есть осень, зима и весна, чередовалось у нее со сказочными.летними месяцами на юге-«у самого синего моря», главным образом вблизи Стрелецкой бухты у Севастополя. А 1905 год полностью прошел в Евпатории; гимназический курс в ту зиму осваивала на дому-из-за болезни: обострился туберкулез, этот бич всей семьи. Зато любимое море шумело все время рядом, оно успокаивало, лечило и вдохновляло. Она тогда особенно близко узнала и полюбила античный Херсонес, его белые руины, словно остановившие бег времени. Там на горячих камнях быстро скользили ящерицы и свивались в красивые кольца маленькие тонкие змейки. Эти камни когда-то видели, возможно, ^Одиссея и его спутников, а Черное море выплескивало волны с той же мерностью гекзаметра, что и Средиземное, подсказав-. шее этот великий размер слепому Гомеру.     Дыхание вечности, исходившее от горячих камней и столь же вечного, нерушимого неба, касалось щек и рождало мысли, эхо которых будет отдаваться в ее творчестве долгие годы — вплоть до старости. Херсонес и Черное море странным образом не отрицали и даже не затмевали Царского Села — ведь дух Пушкина был и здесь, а его «античная» лирика, анакреонтика тоже приходили на ум, как что-то странно неотрывное от этих мест.     Она научилась плавать и плавала так хорошо, словно морская стихия была для нее родной.     Мне больше ног моих не надо,     Пусть превратятся в рыбий хвост!     Плыву, и радостна прохлада,     Белеет тускло дальний мост…     … Смотри, как глубоко ныряю,     Держусь за водоросль рукой,     Ничьих я слов не повторяю     И не пленюсь ничьей тоской…     Мне больше ног моих не надо…     Если перечитать ее ранние стихи, в том числе и те, что собраны в первой книге «Вечер», считающейся насквозь петербургской, то мы невольно удивимся, как много в них южных, морских реминисценций. Можно сказать, что внутренним слухом благодарной памяти она на протяжении всей своей долгой жизни постоянно улавливала никогда полностью не замиравшее для нее эхо Черного моря. В своей первой поэме-«У самого моря», написанной в 1914 году в усадьбе Слепнево (Тверская губ.), она воссоздала поэтическую атмосферу Причерноморья, соединив ее со сказкой о любви:     Бухты изрезали низкий берег,     Все паруса убежали в море,     А я сушила соленую косу     За версту от земли на плоском камне.     Ко мне приплывала зеленая рыба,     Ко мне прилетала белая чайка,     А я была дерзкой, злой и веселой     И вовсе не знала, что это — счастье.     В песок зарывала желтое платье,.     Чтоб ветер не сдул, не унес бродяга,     И уплывала далеко в море,     На темных, теплых волнах лежала.     Когда возвращалась, маяк с востока     Уже сиял переменным светом,     И мне монах у ворот Херсонеса Говорил:     Что ты бродишь ночью?     … Я с рыбаками дружбу водила.     Под опрокинутой лодкой часто     Во время ливня с ними сидела,     Про море слушала, запоминала,     Каждому слову тайно веря.     И очень ко мне рыбаки привыкли     . Если меня на пристани нету,     Старший за мною слал девчонку,     И та кричала: «Наши вернулись!     Нынче мы камбалу жарить будем»…     Обожженная солнцем, ставшая черной, с выгоревшей косой, царско-сельская гимназистка с наслаждением сбрасывала с себя манерные условности Царского Села, все эти реверансы, чинность, благовоспитанность, став, как она сама себя назвала в поэме, «приморской девчонкой». Юг, подаривший ей ощущение воли, свободы, странным образом перемешанное с чувством вечности и кратковременности человеческой жизни, действительно никогда не уходил из ее поэтической памяти. Даже в «Реквиеме»-поэме о страшных годах репрессий в Ленинграде-она вспомнила о нем с присущим ей мужеством и печалью. В поэтической топонимике Ахматовой занял свое место и Киев, где она училось в последнем классе Фундуклеевской гимназии, где в 1910 году вышла замуж за Николая Гумилева, где написала великое множество стихов и окончательно-что очень важно!-почувствовала себя поэтом. Правда, Ахматова как-то сказала, что не любила Киева, но если говорить объективно и точно, она, скорее всего, не любила свое тогдашнее бытовое окружение — постоянный контроль со стороны взрослых (и это после херсонесской вольницы!), мещанский семейный уклад. И все же Киев навсегда остался в ее творческом наследии прекрасным и стихами:     Древний город словно вымер,     Странен мой приезд.     Над рекой своей Владимир     Поднял черный крест.     Липы шумные и вязы     По садам темны,     Звезд иглистые алмаза     К богу взнесены.     Путь мой жертвенный и славный     Здесь окончу я.     И со мной лишь ты, мне равный,     Да любовь моя.     Древний город словно вымер…     И все же главнейшее и даже определяющее место в жизни, творчестве и судьбе Ахматовой занял, конечно, Петербург. Не случайно Ахматову называли истинной петербуржанкой — представительницей именно петербургской школы. Петербург стал ее подлинной духовной, родиной. Ахматовская поэзия, строгая и классически соразмерная, во многом глубоки родственна самому обличу города-торжественным разворотам его.улиц и площадей, плавной симметрии знаменитых набережных, окаймленных золотой каллиграфией фонарей, мраморным и гранитным дворцам, его- бесчисленным львам, крылатым грифонам, египетским сфинксам, античным атлантам, колоннадам, соборам, морским рострам и блистающим шпилям. Петербургский архитектурный стиль, ярко отразившийся в облике всего русского искусства, не только в архитектуре, но и в словесности, зримо выявился в поэзии Ахматовой: он, можно сказать, предопределил ее духовно-поэтический мир, то есть образность, метрику, мелодику, акустику и многое-многое другое. «Город славы и беды»-так называла она Петербург, а затем и Ленинград, и оба эти слова вполне приложимы к автору «Вечера», «Реквиема» и «Поэмы без героя». Уже первые читатели ахматовских книг, хотя и любили называть ее русской Сафо, всегда говорили, что она являет собой как бы классический тип петербуржанки, что ее поэзия неотделима ни от Летнего сада, ни от Марсова поля, ни от Невского взморья, ни, конечно же, от белых ночей, воспетых Пушкиным и Достоевским. Родство, духовное и кровное, между ахматовским стихом и городом усугублялось свойственным только Ленинграду сочетанием нежности и твердости, водно-воздушного мерцания и каменно-чугунной материальности. Прославленные белые ночи превращают ленинградские «каменные громады» в полупризрачные, словно блекло намеченные на холсте странные декорации. В такие часы город, кажется, снится самому себе. Огромный и плоский людской архипелаг, едва возвышающийся над водой и лишь слегка прикрепленный неверными якорями к своим не считанным островам, словно вот-вот поднимет паруса петровских туманов, чтобы отплыть     По Неве иль против теченья.     -Только прочь…     Поэма без героя     Не случайно так часто Ахматова любила подходить в своих стихах к самому краю сна или яви, чтобы прислушаться к давно отзвучавшим шагам и наедине с собой и словом внять тому безмолвию, когда     Только зеркало зеркалу снится,     -Тишина тишину сторожит…     Поэма без героя     Однако стих Ахматовой, как мы неоднократно увидим, все же никогда не соскальзывал ни в невнятицу, ни в бред, ни в ирреальность, достаточно «модные» в поэзии первых десятилетий нашего столетия. Ахматова, как и Блок, обладала точным и реалистичным.зрением и потому постоянно испытывала потребность ощутить в зыбкой мерцательности окружавшей ее атмосферы нечто все же вполне твердое и надежное. Лирика Ахматовой чуть ли не с самого начала заключила в себе оба лика города; его волшебство и-каменность, туманную импрессионистичную размытость и- безупречную рассчитанность всех пропорций и объемов. В ее стихах они непостижимым образом сливались, зеркально перемежаясь и таинственно пропадая друг в друге. «Петербург,-писала она,-я начинаю помнить очень рано-в девяностых годах. Это в сущности Петербург Достоевского. Это Петербург дотрамвайный, лошадиный, коночный, грохочущий и скрежещущий,.лодочный, завешанный с ног до головы вывесками, которые безжалостно скрывали архитектуру домов. Воспринимался он особенно свежо и остро после тихого и благоуханного Царского Села. Внутри Гостиного двора тучи голубей, в угловых нишах галерей большие иконы в золоченых окладах и неугасимые лампады. Нева-в судах. Много иностранной. речи на улицах. В окраске домов очень много красного (как Зимний), багрового, розового и совсем не было этих бежевых и серых колеров, которые теперь так уныло сливаются с морозным паром иди ленинградскими сумерками… Дымки над крышами. Петербургские голландские печи… Петербургские пожары в сильные морозы. Барабанный бой, так всегда напоминающий казнь. Санки с размаху. о тумбу на горбатых мостах, которые теперь почти лишены своей горбатости. Последняя ветка на островах всегда напоминала мне японские гравюры. Лошадиная обмерзшая в сосульках морда почти у вас на плече. Зато какой был запах мокрой кожи в извозчичьей пролетке с поднятым верхом во время дождя. Я почти что все „Четки“ сочинила в этой обстановке, а дома только записывала уже готовые стихи...» Как видим, художническая память Ахматовой была на редкость острой. Характерно, что она видела и запоминала. и переносила в стих все многоразличные приметы окружающей жизни. Поэзия и проза великого города были нераздельны в ее стихах. Ахматовские стихи, «где каждый шаг-секрет», где «пропасти.налево и направо», в которых ирреальность, туман и зазеркалье сочетались с абсолютной психологической и даже бытовой, вплоть до интерьера,. достоверностью, заставляли говорить о «загадке Ахматовой». Какое-то время даже казалось, что так, как она, вообще не писал никто.и никогда. Лишь постепенно увидели, что лирика Ахматовой имеет глубокие и широко разветвленные корни, уходящие не только в русскую классическую поэзию, но и в- психологическую прозу Гоголя и Толстого, а также активно захватывает целые пласты общемировой словесной культуры. Поэзия Анны Ахматовой возникла в лоне так называемого «Серебряного века», — так стали со временем называть первые десятилетия XX века, оставив высокий титул «золотого века» для классического XIX столетия. Эта эпоха в нашей официальной литературной науке долгие десятилетия почти игнорировалась, как время реакции и декадентства, будто бы почти ничего не давшая русскому искусству. На самом деле 10-е годы были на редкость богатыми во всех областях художественного творчества-в литературе, живописи, балете, музыке… Ахматова в заметке «1910-е годы» писала: «10-й год-год кризиса символизма, смерти Льва Толстого и Комиссаржевской. 1911-год Китайской революции, изменившей лицо Азии, и год блоковских записных книжек, полных предчувствий… -Кто-то недавно сказал при мне: „10-е годы-самое бесцветное время“. Так, вероятно, надо теперь говорить, но я все же ответила: „Кроме всего прочего, это время Стравинского и Блока, Анны Павловой и Скрябина, Ростовцева и Шаляпина, Мейерхольда и Дягилева“… Ахматова в 10-е годы, когда публиковались (с 1907 года) ее первые стихи и вышла первая книга (»Вечер",.1912), оказалась рядом не только с автором «Соловьиного сада», навсегда оставшимся для нее богом, но и с целым сонмом крупных и ярких поэтических миров-с Брюсовым, Бальмонтом, Белым, Сологубом, Вяч. Ивановым, — Волошиным, Гумилевым, а вскоре с Маяковским, Мандельштамом, Цветаевой, Клюевым, Есениным. Она безусловно многое взяла от своего ярко талантливого «серебряного века»-прежде всего необычайно и виртуозно развитую словесную культуру, а также и самый дух новаторства, в высшей степени свойственный как наиболее крупным символистам, так и возникшим вскоре другим поэтическим школам и направлениям, пришедшим на смену символистской поэзии. ...

Ахматова А.А. вариант 4
    11 июня 1889 года в дачном предместье Одессы у инженер-капитана 2-го ранга Андрея Антоновича Горенко и его жены Инны Эразмовны (в девичестве Стоговой) родилась дочь Анна, ставшая уже шестым ребенком в семье.    В 1891 году семья Горенко переехала в Царское Село, ныне город Пушкин, близ Царскосельского лицея, в местах, где витал пушкинский дух и величавость позапрошлого и начала прошлого века выражена в архитектуре и воспитана в природе. Там и прошли детство и отрочество Анны.     Из автобиографии: "… Годовалым ребенком я была перевезена на север — в Царское село. Там я прожила до 16 лет.    Мои первые воспоминания — царскосельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром, где скакали маленькие пестрые лошадки, старый вокзал и нечто другое, что вошло впоследствии в «Царскосельскую оду».     Каждое лето я проводила под Севастополем, на берегу Стрелецкой бухты, и там подружилась с морем. Самое сильное впечатление этих лет — древний Херсонес, около которого мы жили.    Читать я научилась по азбуке Льва Толстого. В 5 лет, слушая, как учительница занималась со старшими детьми, я тоже начала говорить по-французски".    Первое стихотворение Ахматова написала в 11 лет. «Стихи начались для меня не с Пушкина и Лермонтова, а с Державина (»На рождение порфирородного отрока") и Некрасова («Мороз Красный нос»). Эти вещи знала наизусть моя мама", — вспоминала она.    Училась Анна Андреевна в Царскосельской Мариинской гимназии. По ее словам, «сначала плохо, потом гораздо лучше, но всегда неохотно». В Царском селе она в 1903 году познакомилась со своим будущим мужем — Николаем Гумилевым. Он был частым гостем в доме её подруги, Валерии Сергеевны Тюльпановой. Детское увлечение Анны Гумилевым переросло в любовь.     В 1905 году Инна Эразмовна после развода с мужем, забрав детей, переехала в Крым. Целый год они жили в Евпатории, где Анна дома проходила курс предпоследнего класса гимназии. "… Я тосковала по Царскому Селу и писала великое множество беспомощных стихов". С 1906 года Анна жила у родственников в Киеве, где проходила последний класс Фундуклеевской гимназии, и в 1907 году поступила на Высшие женские курсы. Курс был университетский, преподавали профессора. Но помещались курсы вне стен университета св. Владимира — правительство смотрело косо на высшее женское образование. Анна стала студенткой юридического факультета.     Живейший интерес вызвало изучение латыни. Знакомство с древними авторами, с латинской поэзией и прозой, по-видимому, не прошло для нее бесследно. Охотно штудировала молодая «юристка» историю права, римские кодексы.    Первые два курса училась с увлечением. Потом пошли узкопрактические предметы, связанные с судебным делом, и интерес потух. В это же время она переписывалась с уехавшим в Париж Гумилевым, и впервые было опубликовано ее стихотворение «На руке твоей много блестящих колец...» в парижском русском еженедельнике «Сириус» (издатель Н. Гумилев).    Николай несколько раз делал Анне предложение, однако она отказывалась, пока, наконец, весной 1910 года не согласилась на брак. Анна Горенко и Николай Гумилев были обвенчаны в Николаевской церкви села Никольская слободка под Киевом.    Их медовый месяц прошел в Париже. Это была первая поездка Ахматовой за границу, она оставила неизгладимый след в её памяти. Впоследствии, во время очередных визитов за рубеж, Анна Андреевна часто вспоминала Париж 1910 года и сравнивала свои впечатления. Тогда она была юной, наивной девушкой, ее радовало и восхищало абсолютно все. В Париже Анна познакомилась с Модильяни, который создал несколько карандашных набросков ее портрета. Русская интеллигенция была настолько оторвана от западной, что Ахматова узнала о посмертной славе этого нищего итальянского гения лишь перед II Мировой войной. Со временем воспоминания немного потускнели, и все же Париж был и оставался для неё городом-мечтой.    После свадебного путешествия Ахматова с мужем поехали в Слепнево, тверское имение свекрови А. И. Гумилевой.    После 1910 года, приехав в Петербург, Анна Андреевна к Юридическим дисциплинам не вернулась, став слушательницей Высших Историко-литературных курсов Раева. В это время она уже писала стихи, вошедшие в ее первую книгу.    Ахматова вошла в литературный круг, начала посещать «среды» Вячеслава Иванова, его пресловутую «Башню». Литературные «бдения» на «Башне» и все новое окружение сыграли не малую роль в формировании поэтических взглядов Ахматовой.    «Башня» являлась одним из центров тогдашнего литературного Петербурга. Там бывали известные поэты того времени: Александр Блок, Андрей Белый, Валерий Брюсов, Федор Сологуб, приходили артисты, ученые художники.    «Башня» стала также местом профессионального изучения стиха, стиховедческого анализа, что было тогда внове.    На первых же осенних собраниях, вспоминал В. Пяст, стала появляться очень стройная, очень юная женщина в темном наряде. Выяснилось, что она пишет стихи. Однажды ее попросили выступить, и у слушателей сразу запечатлелись строчки:    У пруда русалку кликаю,    А русалка умерла.    («Я пришла сюда, бездельница...»)    Успех и признание пришли сразу. Но Ахматова «осталась такой же скромной, как „вошла“.    Как поэт, хозяин „Башни“ В. Иванов, остался в истории русской поэзии примером талантливого стихослагателя. Но он не хотел ограничиться полью теоретика и аналитика стиха, не хотел быть „одним из поэтов“, его снедало желание стоять во главе, в центре, определять своими суждениями литературное общественное мнение.    На собраниях, вспоминала Ахматова, он обычно никому не давал говорить. Его настойчивое диктаторство рождало у многих двойственное отношение „дружбы-вражды“ к хозяину „сред“. В записях Блока за 1911 год встречается такая фраза: „Происходит окончательное разложение литературной среды в Петербурге“.    »В 1910 году явно обозначился кризис символизма, и начинающие поэты уже не примыкали к этому течению. Одни шли в футуризм, другие — в акмеизм. Вместе с моими товарищами по Первому Цеху поэтов — Мандельштамом, Зенкевичем и Нарбутом — я сделалась акмеисткой" — так писала Ахматова в автобиографии.    В обстановке распада и разноречий в символистском лагере возникла почва для создания новой поэтической группы. На первых порах «молодым» было важно не столько определить собственные пути, сколько отгородиться от опостылевшей «башни», уже сказавшей свое слово.     Первое собрание «Цеха поэтов» состоялось на квартире у поэта Сергея Городецкого 20 октября 1911 года.    Первоначально акмеисты не были в конфронтации с символистами, Блок присутствовал даже на открытии «Цеха поэтов». Но двумя-тремя годами позже началась острая полемика.    Вхождение Ахматовой в литературу было внезапным и победительным. О раннем ее формировании знал, может быть, один ее муж, Николай Гумилев, летами ее старше лишь на 3 года, но к началу 10-х годов уже признанный лидер нового, постсимволистского течения, наиболее известное название которого — акмеизм, непререкаемый авторитет в глазах молодых поэтов, автор знаменитой книги «Путь конквистадоров» (1905). Анна Андреевна рассказывала, как показала Гумилеву стихи, и он посоветовал ей заняться танцами. Но вскоре, во время африканского путешествия Гумилева, готов был «Вечер». Эта первая книга вышла в свет в 1912 году. Вскоре Гумилев писал ей: «Твои сроки о „приморской девчонке“… мало того, что нравятся мне, они меня пьянят...»    В тетрадях Анны Ахматовой есть записи: «Все считают меня украинкой. Во-первых, оттого, что фамилия моего отца Горенко, во-вторых, оттого, что я родилась в Одессе и кончила Фундуклеевскую гимназию, в-третьих, и главным образом, потому, что Н.С. Гумилев написал:     »Из города Киева,     Из логова Змиева,     Я взял не жену, а колдунью..."     Под псевдонимом «Анна Ахматова», который впоследствии стал ее фамилией, она впервые опубликовала стихотворение «Старый портрет» («Всеобщий журнал», №3) в 1911 году. В кратких автобиографических записках Анна Ахматова писала: «Назвали меня в честь бабушки Анны Егоровны Мотовиловой. Ее мать была татарской княжной Ахматовой, чью фамилию, не сообразив, что собираюсь быть русским поэтом, я сделала своим литературным именем». Так Анна Горенко, которую считали украинкой, стала русским поэтом с татарской фамилией.     Вскоре после выхода «Вечера» наблюдательный К. И. Чуковкий отметил в ней черту «величавости», той царственности, без которой нет ни одних воспоминаний об Анне Андреевне. Он писал, что это была «не спесивость, не надменность, не заносчивость, а именно величавость». Ее внешний облик — «патрицианский профиль», скульптурно очерченный рот, поступь, взор, осанка — отчетливо и красноречиво выражало личность, ее богатство, ее духовность. Недаром создавали портреты Ахматовой многие художники, запечатлели ее облик и современники-поэты:    В начале века профиль странный     (Истончен он и горделив)    Возник у лиры.    (С. Городецкий)    Гордость и простота на редкость гармонично сливались в ней. Простота не была показной, гордость — кичливой.    В описании ее внешности тоже сложился некий стереотип, идущий от фотографий и портретов начала 20-х годов, — «Ахматова с челкой». Один из лучших ее портретов написал Петров-Водкин.    У Ахматовой были блестящие предшественники (Блок, Брюсов, Белый, Бальмонт). Но учителем она всегда называла Иннокентия Анненского, необычайного поэта, одиноко вызревавшего в глуши поэтического безвременья, чудесно вырастившего стих раньше блоковского поколения. По странному совпадению два поэта дышали воздухом Царского Села, где, как известно, Анненский был директором гимназии. Он был предтечей новых школ, незнаемым и неосознанным.    … Кто был предвестьем, предзнаменованьем,    Всех пожалел, во всех вдохнул томленье —     И задохнулся… —     Так позже сказала о нем Ахматова в стихотворении «Учитель».     Ахматова не создала своей системы символов, в отличие от Блока и его современников. Как и ее учитель, Ахматова охотно уходит от изысканных чувств в изысканной обстановке к народной речи и народному обиходу, опираясь на мифологическую и фольклорную символику, на поэтику народной песни.     О своей дальнейшей жизни Ахматова писала так: «Весну 1911 года я провела в Париже, где была свидетельницей первых триумфов русского балета. В 1912 году проехала по Северной Италии (Генуя, Пиза, Флоренция, Болонья, Падуя, Венеция). Впечатление от итальянской живописи и архитектуры было огромно: оно похоже на сновидение, которое помнишь всю жизнь.    1 октября 1912 года родился мой единственный сын Лев»    Жизнь Ахматовой с Гумилевым была полна сложностей и драматизма. Отношения двух поэтов такого масштаба, сопротивление одного таланта диктату другого уже сами по себе драматичны. Семейная жизнь с Гумилевым была яркой, но кратковременной — фактически брак распался в 1914 году, когда Гумилев добровольцем, записавшись в лейб-гвардии Уланский полк, ушел на фронт.    В 1914 вышел второй сборник — «Четки», принесший ей всероссийскую славу, породивший многочисленные подражания и утвердивший в литературном сознании понятие «ахматовской строки». Как сказала Ахматова, «жизни ему было отпущено примерно шесть недель».    15 августа 1915 года умер отец Ахматовой.     Осенью того же года в связи с обострением хронического туберкулезного процесса в легких Анна Андреевна лечилась в Финляндии. «На этот раз расставание с Петербургом оказалось вечным. Мы вернулись не в Петербург, а в Петроград, из XIX века сразу попали в XX, все стало иным, начиная с облика города. Казалось, такая маленькая книга любовной лирики начинающего автора, как „Четки“, должна была потонуть в мировых событиях. Время распорядилось иначе.    Каждое лето я проводила в бывшей Тверской губернии в пятнадцати верстах от Бежецка. Это не живописное место: распаханные ровными квадратами на холмистой местности поля, мельницы, трясины, осушенные болота, „воротца“, хлеба, хлеба… Там я написала очень многие стихи „Четок“ и „Белой стаи“.    С началом Первой мировой войны Ахматова резко ограничила свою публичную жизнь. В это время она заболела туберкулезом, долго лечилась, много времени проводила за чтением классики — Пушкина и Баратынского. Это повлияло на её будущее творчество, сказалось на поэтической манере. Ахматова не была новатором, но была хранительницей, а точнее — спасительницей классических традиций, она сохранила в своем стихе и Пушкина, и Блока, и Гумилева, и Кузмина.    В 1917 году у нее вышел сборник „Белая стая“. Маяковский так сказал о ее творчестве: „Стихи Ахматовой монолитны и выдержат давление любого голоса, не дав трещины“. Мнение самой Анны Андреевны о сборнике „Белая стая“ было таково: „К этой книге читатели и критики не справедливы. Почему-то считалось, что она имела меньше успеха, чем “Четки». Этот сборник появился при еще более грозных обстоятельствах. Транспорт замирал — книгу нельзя было послать даже в Москву, она вся разошлась в Петрограде. Журналы закрывались, газеты тоже. Поэтому в отличие от «Четок» у «Белой стаи» не было шумной прессы. Голод и разруха росли с каждым днем. Как ни странно, ныне все эти обстоятельства не учитываются".     В том же году она проводила Н. Гумилева за границу, в Русский экспедиционный корпус и в 1918 году, когда он вернулся из Лондона в Петроград, окончательно порвала с Николаем отношения. В последний раз вместе они поехали на Троицу к сыну в Бежецк. В 1918 они развелись.     Вторым мужем Ахматовой стал ассириолог, знаток Древнего Востока, Владимир Казимирович Шилейко. Они познакомились осенью 1918 года в Шереметевском дворце. Сначала жили в Москве, в 3-м Зачатьевском переулке, но вскоре переехали в Петербург, в квартиру в Мраморном дворце. К Ахматовой и Шилейко в их жилище в Мраморном Дворце несколько раз приходил Гумилев и приводил с собой сына.     Судьба первого мужа Ахматовой трагична. Н. Гумилев расстрелян в 1921 г. по обвинению в контрреволюционном заговоре. Их сын — Лев Николаевич Гумилев — известный ученый-историк, востоковед. Он дважды был арестован, прошел сталинские лагеря.    Еще до второго замужества Анна Ахматова пережила несколько бурных романов. Первый — с поэтом и критиком Н.В. Недоброво, который написал первую статью о творчестве Ахматовой. В 1919 году он скончался в Крыму от туберкулеза. Героем второго романы был Борис Анреп, офицер Белой гвардии, участник Гражданской войны. Их встречи были редки и мимолетны, однако он оставил свой след в творчестве поэтессы. В 1919 году Анреп покинул страну.    В 1918 году распавшийся в годы войны «Цех поэтов» был восстановлен. К возрожденному «Цеху» Ахматова не примкнула. С акмеизмом ей стало не по пути. Причины были достаточно серьезны: поэтические позиции Ахматовой и акмеизма далеко не совпадали с самого начала.    Первые послереволюционные годы Ахматовой были отмечены острыми лишениями и отдалением от литературной среды. Однако после развода с Шилейко, смерти Блока и расстрела Гумилева осенью 1921 года она вернулась в «мир живых людей», начала участвовать в литературных вечерах, в работе писательских организаций, публикуется в периодических изданиях. В этом же году читатели увидели ещё два сборника её стихов: «Подорожник» и «Anno Domini».    В названных книгах Ахматова в основном осталась автором любовной лирики. Важно содержание личности, заложенное в стихах, глубина чувства, новое понимание его. Как сказал А. Твардовский о ее творчестве: «оно отличается необычайной сосредоточенностью и взыскательностью нравственного начала». Любовь у Ахматовой почти никогда не предстает в спокойном ожидании. Чувство, само по себе острое и необычайное, получает дополнительную остроту и необычайность, появляясь в предельном кризисном выражении — взлета или падения, первой пробуждающейся встречи или совершившегося разрыва, смертельной опасности или смертной тоски.    И все же уже тогда Ахматова слышала не только голос любовного чувства. В стихотворении «Июль 1914» есть услышанное ею пророчество:    Сроки страшные близятся. Скоро    Станет тесно от свежих могил.    Ждите глада, и труса, и мора,     И затменья небесных светил.    Только нашей земли не разделит    На потеху себе супостат:    Богородица белый расстелит    Над скорбями великими плат.    Образ Богородицы, церковная символика и лексика литургии являются одним из признаков поэтической системы Ахматовой тех лет. В том сказывается народное ощущение приближающегося Апокалипсиса.    В 1922 году она в третий раз вышла замуж, за искусствоведа и музейщика Николая Николаевича Пунина. Осенью 1923 года переселилась к нему, во внутренний (садовый) флигель Шереметевского дворца — Фонтанного Дома, но продолжала бывать и в Мраморном дворце, у Шилейко, заботясь и о нем, и о его собаке. Весной 1925 года — новая вспышка туберкулезного процесса в легких. В этом же году Ахматова начала изучать Пушкина и архитектуру Петербурга; ее исключили из Ленинградского отделения Всероссийского Союза писателей как непролетарского поэта.    Сама Анна Андреевна писала об этом периоде так: «Примерно с середины двадцатых годов я начала очень усердно и с большим интересом заниматься архитектурой старого Петербурга и изучением жизни и творчества Пушкина. Результатом моих пушкинских штудий было — о „Золотом петушке“, об „Адольфе“ Бенжамина Костана и о „Каменном госте“. Все они в свое время были напечатаны.    Работа „Александрина“, „Пушкин в 1928 году“, „Пушкин и Невское взморье“, которыми я занимаюсь двадцать последних лет, по-видимому, войдут в книгу „Гибель Пушкина“.    С середины двадцатых годов мои новые стихи почти перестали печатать, а старые — перепечатывать».     В 1924 новые стихи Ахматовой публиковались в последний раз перед многолетним перерывом. На ее имя был наложен негласный запрет, в печати появлялись только переводы.    Почти двадцатилетнее последующее молчание Ахматовой было связано со многими причинами. Какие-то годы она почти не писала. Политика печати тех лет, сперва пролеткультовщина, потом диктат РАППа, постоянное жесткое требование выполнять «социальный заказ» тоже не способствовали и не благоприятствовали ей. Но были и другие причины, чисто литературные, обстоятельства вкуса и читательского настроения, о которых обычно говорится гораздо меньше при объяснения почти полного ахматовского исчезновения из литературы    В июне — июле 1927 года Ахматова лечилась в Кисловодске в санатории Центральной комиссии по улучшению быта ученых (ЦКУБУ), где встретилась с Маршаком, Качаловым, Станиславским.     27 октября 1935 были арестованы Н. Лунин и Лев Николаевич Гумилев — сын Ахматовой, из-за чего она срочно выехала в Москву. Здесь 30 октября Анна Андреевна написала с помощью М Булгакова письмо к Сталину с просьбой об облегчении участи мужа и сына. В этих хлопотах Ахматовой приняли деятельное участие Л. Сейфулина, Э. Герштейн, Б. Пастернак, Б. Пильняк. Их освобождают. В 1937 году НКВД готовило материалы для обвинения ее в контрреволюционной деятельности.    В январе 1936 года Ахматова вместе с Б. Пастернаком ходила в Прокуратуру СССР с просьбой о смягчении участи арестованного О. Мандельштама. Его отправили в ссылку на год. 5 февраля этого же года она поехала навестить сосланных в Воронеж Мандельштамов. В конце мая 1937 года срок ссылки Мандельштама закончился, он вместе с женой вернулся в Москву, после чего Анна Андреевна сразу же отправилась навестить друзей.    В 1938 году снова арестовали сына Ахматовой. Стихи этого времени, полные скорби и страданий, составили цикл «Реквием». Когда Ахматова писала «Реквием», это был реквием по «моему народу», участь которого разделили ее близкие. Она вспоминала о страшной очереди у ленинградской тюрьмы Кресты: ей пришлось там стоять часами, сжимая в окоченевших пальцах узелок с передачей — сначала для мужа, потом для сына. Трагическая судьба объединила Ахматову с сотнями тысяч русских женщин. «Реквием» — плач, но плач гордый — стал самым знаменитым ее произведением.     Весной 1938 года в Петербург тайно приехал Мандельштам, где и произошла его последняя встреча с Ахматовой. В ночь с 1 на 2 мая его арестовали. А 27 сентября он скончался во Владивостокском пересыльном лагере на Второй речке скончался, где и был похоронен, о чем Ахматова узнала лишь в начале 1939 года.     В 1938 же году 19 сентября она рассталась с Н. Н. Луниным, но осталась жить в той же квартире, так как иной жилплощади у нее не было.    27 сентября военным трибуналом Ленинградского военного округа Л. Н. Гумилев был приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей, но военная коллегия Верхового суда СССР не утвердила вынесенный Л. Гумилеву приговор, и дело было направлено на дополнительное расследование. В 1939 году 26 июля Решением Особого совещания при НКВД СССР Лев Гумилев осужден на 5 лет исправительно-трудовых лагерей.    Только в 1940 году вышел новый ленинградский сборник стихов Ахматовой «Из шести книг», прошедший строгую цензуру. Однако вскоре сборник все же изъяли из библиотек.    25-30 августа Анна Андреевна гостила на даче у Пастернака в Переделкино.    В 1941 году Ахматова в Москве в первый и последний раз лично встретилась с Мариной Цветаевой.     6 сентября произошла первая массированная бомбежка Ленинграда, в результате которой сгорели Бадаевские продовольственные склады; в осажденном городе начался голод. 28 сентября по решению властей Ахматову эвакуировали из-за дистрофических отеков — сначала в Москву, затем в Чистополь, оттуда с семьей К.И. Чуковского через Казань — в Ташкент.    Про этот период сама Ахматова вспоминала так: «Отечественная война 1941 года застала меня в Ленинграде. В конце сентября, уже во время блокады, я вылетела на самолете в Москву.    До мая 1944 года я жила в Ташкенте, жадно ловила новости о Ленинграде, о фронте. Как и другие поэты, часто выступала в госпиталях, читала стихи раненым бойцам. В Ташкенте я впервые узнала, что такое в палящий жар древесная тень и звук воды. А еще я узнала, что такое человеческая доброта: в Ташкенте я много и тяжело болела».    В это время, 10 марта 1943 года, закончился срок ссылки Льва Гумилева; в конце 1944-го, преодолев сопротивление лагерных начальников, он добровольцем, как когда-то и его отец, ушел на фронт. В мае 1943 вышел ташкентский сборник стихотворений Ахматовой. «Моя азиатка» — так называла Анна Андреевна эту свою «эвакуированную» книжку.     15 мая 1944 года Ахматова вылетела в Москву, где жила на Большой Ордынке у Ардовых. «В мае 1944 года я прилетела в весеннюю Москву, уже полную радужных надежд и ожидания победы». В июне 1944 она вернулась в Ленинград, выезжала на ленинградский фронт с чтением стихов. О своей встрече с городом она вспоминала так: «Страшный призрак, притворяющийся моим городом, так поразил меня, что я описала эту мою встречу с ним в прозе. Тогда же возникли очерки „Три сирени“ и „В гостях у смерти“ — последние о чтении стихов на фронте в Териоках. Проза всегда казалась мне и тайной и соблазном. Я с самого начала все знала про стихи — я никогда ничего не знала о прозе. Первый мой опыт все очень хвалили, но я конечно не верила. Позвала Зощенко. Он велел кое-что убрать и сказал, что с остальным согласен. Я была рада. Потом, после ареста сына, сожгла вместе со всем архивом».    В декабре этого же года проходил творческий вечер в доме писателей, куда была приглашена и Ахматова.    После войны Ахматову посетил английский историк, журналист и политический деятель Иссайя Берлин, что вновь навлекло на нее гнев Сталина.    Позже, в первой половине 1946 года, творческие вечера следовали один за другим, и везде Ахматову ждал восторженный прием. Казалось бы, триумф. Но 16 августа вышло постановление, и творчество таких писателей, как Ахматова, Зощенко и им подобных, как идеологически чуждое, было предано анафеме. В связи с этим постановлением из печати не вышли уже подготовленные сборники А. Ахматовой. 1 сентября было решено исключить Анну Андреевну и Зощенко из Союза Советских писателей.    В 1948 году одной из первых она слушала в авторском чтении первые главы из романа «Доктор Живаго» у Пастернака в Лаврушенском переулке. В это время Ахматова бедствовала. С трудом Пастернак выхлопотал для нее в Литфонде 300 рублей.    В 1949 году одного за другим, арестовали сначала 26 августа Н. Н. Пунина, а затем 6 ноября снова ее сына и приговорили последнего к 10 годам исправительно-трудовых лагерей.    Но Ахматова не описывает своего ужаса, достоинство не покидает ее даже в минуты ожидания гибели от рук Сталина. Она иногда роняет строчки. Не о том ли времени:    И гибель выла у дверей,    И ухал черный сад, как филин,    И город, смертно обессилен,     Был Трои в этот час древней.    В течение всего 1850 года она пыталась вызволить из рук сталинских палачей единственного сына, но безуспешно.    19 января 1951 года по предложению Ал. Фадеева Ахматова была восстановлена в Союзе писателей, когда Ахматова написала стихи к юбилею Сталина.    В мае того же года у нее был Первый инфаркт миокарда. Перед отъездом в больницу от Ардовых вызвала Э. Герштейн и передала ей на хранение рукописи и документы. В ожидании «скорой помощи» выкурила последнюю сигарету. Она курила 30 лет — с 1921 года.    27 июня ее уже выписали из больницы, после чего Ахматова жила у Ардовых.    В марте 1952 года вместе с семьей Пунина была выселена из Фонтанного Дома на ул. Красной Конницы.    21 августа. 1953 года умер Николай Николаевич Пунин в воркутинском лагере в поселке Абезь.    В этом же году 21 октября при содействии А. Суркова Ахматова сдала в издательство «Художественная литература» рукопись стихов и переводов, о чем она позже написала: «Меня давно интересовали вопросы художественного перевода. В последние годы я много переводила. Перевожу и сейчас».    В мае 1955 года ленинградское отделение Литфонда выделило Анне Андреевне дачный домик в писательском поселке Комарове; это свое жилище она называла «будкой».    В 1956 году, 4 марта, в канун роковой годовщины — смерти Сталина — в присутствии Л. К. Чуковской Ахматова произнесла историческую фразу: «Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили. Началась новая эпоха».    «Третья слава» Ахматовой наступила после смерти Сталина и длилась лет 10 (Анна Андреевна еще успела застать начало новой к ней подозрительности, длившейся два десятилетия, почти до нашего времени).     Она часто бывала тогда в Москве. Подолгу жила у друзей. Ахматова охотно общалась с молодой поэзией, и, кажется, многие ее представители побывали у нее и читали ей свои стихи. Кое-кто ей нравился. А больше всего воодушевляло ее атмосфера увлечения поэзией, лидерство поэзии в литературе, характерное для тех лет.    15 апреля 1956 года вернулся из лагеря Лев Николаевич Гумилев.    По приезде в Москву 28 октября 1958 года Ахматова узнала об обрушившихся на Б. Пастернака неприятностях в связи с выдвижением на Нобелевскую премию романа «Доктор Живаго», изданного в Италии и запрещенного в СССР. А 31 октября Борис Пастернак общим собранием писательской общественности был исключен из Союза писателей. В то тяжкое для него время Анна Андреевна посвятила ему стихотворение «И снова осень валит Тамерланом».     7 мая 1960 года узнав о смертельной болезни Пастернака, поехала в Переделкино, но поэт был в тяжелом состоянии, к нему никого не допускали. Вечером 30 мая он скончался. Его памяти были посвящены стихотворения «Умолк вчера неповторимый голос...» и «Словно дочка слепого Эдипа...».    В том же году, 21 мая у Анны Андреевны началась межреберная невралгия, принятая врачом «Скорой помощи» за инфаркт миокарда. С этим диагнозом ее госпитализировали в Боткинскую больницу.    В Октябре 1961 Ахматова была госпитализирована в хирургическое отделение Первой Ленинградской больницы в связи с обострением хронического аппендицита. А после операции — третий инфаркт миокарда. Новый 1962 год встретила в больнице.    В автобиографии Анна Андреевна писала: «В 1962 году я закончила „Поэму без героя“, которую писала двадцать два года». Эту поэму по праву можно считать одной из высот русской поэзии.    В августе 1962 года Ахматова была выдвинута на Нобелевскую премию, но она присуждена другому поэту. В этом же году 8 декабря у Н. Н. Глен впервые записала на бумагу «Реквием».     В Москве, в музее В. В. Маяковского 30 мая 1964 года был проведен торжественный вечер, посвященный 75-летию Анны Андреевны Ахматовой. Величавость, рано в ней отмеченная всеми, кто с ней встречался, была подкреплена в те годы преклонным возрастом. Но это было не полным впечатлением, отчасти подготовленным ее стихами и рассказами о ней. В общении Анна Андреевна была необычайно естественна и проста. Охотно слушала стихи. Охотно их читала. Умела разговаривать откровенно и задушевно. И особо поражала несравненным своим остроумием. Это не была простая шутливость или желание позабавить. Это была истинная острота ума, глубокого, иронического, беспощадного и часто печального.    1 декабря 1964 Ахматова выехала в Италию на чествование по случаю присуждения премии «Этна-Таормина», где ей был оказан торжественный прием. 12 декабря в замке Урсино ей вручили литературную премию «Этна-Таормина» — за 50-летие поэтической деятельности и в связи с выходом в Италии сборника ее избранных произведений. А 15 декабря Оксфордский университет (Англия) принял решение присвоить Анне Андреевне Ахматовой степень почетного доктора литературы; 5 июня 1965 года в Лондоне состоялась торжественная церемония облачения ее в мантию доктора литературы.    В начале октября 1965 года вышел последний прижизненный сборник стихотворений и поэм Анны Андреевны — знаменитый «Бег времени». 19 октября состоялось ее последнее публичное выступление на торжественном вечере в Большом театре, посвященном 700-летию со дня рождения Данте.    Тяжелая сердечная болезнь давно уже подтачивала ее силы. Крепостью воли, твердостью, самообладанием она побеждала свой недуг, никогда не поддаваясь ему. Но смерть приближалась к ее изголовью, и она это чувствовала.    А я уже стою на подступах к чему-то,    Что достается всем, но разною ценою…    На этом корабле есть для меня каюта    И ветер в парусах — и страшная минута    Прощания с моей родной страной.    И рядом стоящие строки:    Я была на краю чего-то,    Чему верного нет названия…    Зазывающая дремота,    От себя самой ускользание…     «Смерть»    Чувства Ахматовой не покрывались пеплом прожитых годов, не дряхлели. И хотя физические силы слабели, Анна Андреевна была полна творческих замыслов. Прежде всего она намеревалась завершить многолетнюю работу о последних годах Пушкина.    Но этим планам не суждено было осуществиться. В Москве, вскоре после выступления на вечере памяти Данте, она слегла. Это был четвертый инфаркт. Как всегда, Анна Андреевна в полном присутствии духа, хладнокровно и стойко переносила болезнь. С волнением и тревогой судили друзья за ходом болезни. Выздоровление шло успешно.    После выхода из больницы Ахматова провела некоторое время в Москве. Ее перевезли в Домодедово, в подмосковный санаторий для выздоравливающих. Анна Андреевна чувствовала себя хорошо и бодро, успокаивала близких.    Роковая минута наступила совершенно неожиданно. На следующее утро после приезда в санаторий, 5 марта 1966 года, в присутствии врачей и сестер, пришедших в палату, чтоб осмотреть ее и снять кардиограмму, ей стало плохо. Все средства, которыми располагает медицина, были пущена в ход. Но усилия оказались тщетными.    Гражданская панихида по ней происходила в тесном помещении морга Института Склифосовского без всякого предварительного оповещения. Из тогдашнего руководства Союза писателей никто не явился. Церемонию открыл, сдерживая слезы, Арсений Тарковский, хорошо говорил Лев Озеров. Потом друзья и ученики увезли прах Ахматовой в Ленинград, где она была отпета в храме Николы Морского и похоронена на кладбище в Комарове, где она проводила летние и осенние месяцы всех последних лет жизни. К ее могиле «не зарастет народная тропа».    Из Петербурга и Москвы и других городов приезжают люди, чтобы поклониться праху поэта, задолго до смерти признанного классиком русской поэзии. ...

Ахматова А.А. вариант 3
    Анна Ахматова, русская поэтесса, снискавшая славу еще до начала первой мировой войны, как будто была избрана самой судьбой испытать неосознанную и просто унаследованную от прошлого ее современниками систему ценностей сперва под действием той волны энтузиазма, которая захлестнула массы в предвкушении грядущего коммунистического рая, а затем в условиях безумного репрессивного режима — сталинского тоталитарного государства.     Как и некоторые другие поэты ее поколения, Анна Ахматова оказалась в положении, когда сочинение стихов ставило под угрозу само ее существование. Вопросы, в иное время представляющие собой лишь тему для интеллектуальных раздумий, стали вопросами жизни и смерти. Писать или не писать — и то и другое решение в равной степени могло обернуться для нее или, хуже того, для ее сына тюрьмой и гибелью, ибо уже превратилось из факта личной жизни в акт политический. То, что вопреки всякой логике поэт пришел к пониманию, что в такое время у него нет иного выбора — он должен продолжать заниматься своим ремеслом даже против собственной воли, а также то, что это величайшее испытание еще раз подтвердило жизнеспасительную силу поэтического слова, может служить ответом тем, кто ставит под сомнение роль литературы.     Обстоятельства личной жизни Ахматовой подготовили ее к исполнению этой задачи. Ей рано пришлось убедиться в том, что, даже пожертвовав своим поэтическим даром, ей все равно не стать тем, кем она не была, — обычной женщиной. Лишь в конце жизни, вполне приняв ту предначертанную и трагическую роль, которая открылась ей еще в детстве, сумела Ахматова отдаться простым повседневным радостям семейных отношений, в которых находит себя большинство женщин. Глубокое духовное общение, недоступное многим людям, легко давалось ей, как и вообще все необычное, чего нельзя сказать о повседневном. Ее браки были несчастливыми, а отношения с сыном и приемной дочерью весьма сложными. Когда у Ахматовой установились более простые, человеческие отношения с внучкой Аней Каминской и подругой Ниной Ольшевской, она очень этим дорожила. Ей было важно знать, что наконец-таки и она может стать не только прозорливой и всепонимающей женщиной, но и просто бабушкой и подругой.     Но право быть не только тем, кем она была по природе, Ахматова обрела, всецело отдавшись своему главному предназначению — поэта. И признание ею своей роли после краха личной жизни означало, что впоследствии, когда она подвергалась нападкам, ей уже не нужно было спрашивать себя о мотивах своего творчества и открывать для себя истину, что поэзия была для нее единственным верным источником силы. В этом и ее слабость, ведь поэзия была для нее единственной дорогой жизни, но одновременно и сила, потому что она нашла свое истинное воплощение.     С самого начала Ахматова ощущала необходимость выразить женский взгляд на мир в такой культурно-исторической обстановке, где женские голоса, хотя уже различимые, звучали редко и едва слышно и где женщины все еще пребывали в заблуждении, что для того, чтобы быть наравне с мужчинами, нужно быть похожими на них. Глубоко верующая и вместе с тем страстная женщина, не порывавшая со своим естеством, Ахматова не могла согласиться с той ложной доктриной, в которой физическое влечение противопоставлялось Божественному замыслу. Она отвергала такое отношение к своему полу, которое делило женщин на «чистых» и «падших» и причинило столько страданий в прошедшем столетии. Когда в своей поэзии она попыталась примирить эти два начала, то на многие годы прослыла «полумонахиней, полублудницей».     Жизнь и творчество Анны Ахматовой отражает рост ее понимания и самопознания. Если бы на какой-то миг она потеряла способность превращать сырье своей жизни в поэтическую биографию, то оказалась бы сломленной хаотичностью и трагедийностью происходившего с ней. Триумфальное шествие в конце жизни по Европе — Таормина и Оксфорд — было для Ахматовой не столько личной победой, сколько признанием внутренней правоты поэта, которую отстаивала она и другие. И почести, которыми осыпали ее на Сицилии и в Англии, воспринимались ею не только как личные — они воздавались и тем, кто не дожил до этого, как Мандельштам и Гумилев. Она принимала их как поэт, познавший, что на самом деле значит быть русским поэтом в эпоху, которую она называла «Настоящим Двадцатым Веком». ...

Bigreferat.ru - каталог учебной информации (c) 2013-2014 | * | Правообладателям